И жить еще надежде!
Александр Городницкий — от питерской коммуналки до Атлантиды
Вспомните: что мы, люди теперь уже старшего поколения, пели в начале шестидесятых годов прошлого века, когда только начинали наши классики авторской песни, к великому сожалению, почти все покинувшие сей мир?
О своих одноклассниках скажу определенно: прежде всего, Окуджаву и Визбора; самые «продвинутые» — еще и Галича. Высоцкий ворвется к нам уже в середине 60-х. Рядом с ними все громче и отчетливее звучал грубоватый голос молодого «искателя приключений», пока еще безвестного «пожирателя дорог»: «Кожаные куртки», «Деревянные города», «Перекаты», «Над Канадой небо синее», «Отрекись, Галилей…», «Перелетные ангелы»… В ту пору мы почти ничего не знали об этом человеке, поговаривали, что он геолог, работает где-то на севере… Но голос этот вошел в нашу жизнь прочно, на долгие десятилетия, перешел с нами в следующий век, звучит он и сегодня, когда другие давно умолкли.
1
В коммунальной квартире на втором этаже шестиэтажного дома №38 по Седьмой линии Васильевского острова Городницкие занимали узкую комнатёнку в тринадцать квадратных метров с окном, упершимся в стену узкого колодца обычного ленинградского двора. Впрочем, вся квартира прежде, видимо, принадлежала весьма состоятельной семье и была довольно комфортабельной: во всяком случае, Саша запомнил богатые лепные узоры на высоких потолках.
Родители познакомились еще в школе, потом вместе учились на общеобразовательных курсах. В 1925-м судьба развела их в разные стороны большой страны: отец, Моисей Афроимович, поехал учиться в Ленинград, а мама в Москву. Рахиль Моисеевна сдала приемные экзамены в МВТУ им. Баумана, но не была зачислена из-за сомнительного социального происхождения. Она поступила в педагогический техникум, закончила его в 1928-м и была направлена на работу в глухую деревню на Алтае.
Отец писал ей из Ленинграда чуть ли не ежедневно. В ленинградском фототехникуме, где он учился, стипендия ему не полагалась по причине все того же убогого социального происхождения: плюс ко всему прочему еще и сын кустаря. Чтобы хоть как-то кормиться, приходилось подрабатывать ночным сторожем. Правда, иногда удавалось пристроиться статистом на киносъемках. Благо в то время Сергей Эйзенштейн снимал на Ленфильме картину «Октябрь». Кроме участия в массовках отец работал разнорабочим на студии, да еще осветителем на вечерних съемках. На заработанные деньги, он купил большую деревянную фотокамеру. Городницкий хорошо запомнил этот фотоаппарат, стоявший в комнате на Васильевском; он сгорел в блокаду вместе с домом. Запомнил он и необычную фотографию, где отец, в массовке игравший рабочего, сидел между Лениным и Троцким...
В феврале 1930-го мама приехала к отцу в Ленинград, и они поженились. Все имущество молодой семьи состояло из ломберного столика, двух стульев, раскладушки и табурета. Мама устроилась на работу учительницей начальных классов в среднюю школу и сама училась заочно на физико-математическом факультете Пединститута им. Герцена; окончила его в 1936-м и продолжала преподавать в той же школе математику. А отец в 1937-м перешел на Картографическую фабрику Военно-морского флота, где проработал почти всю жизнь — более тридцати пяти лет: заведовал фабричной лабораторией, которую сам же и организовал, был главным инженером, начальником производственного отдела, читал лекции студентам.
Саша рос любознательным и начитанным ребенком. По воспоминаниям родителей, он научился читать к пяти годам — по газетным буквам, стихи легко запоминал со слуха и охотно декламировал знакомым и незнакомым людям. К семи годам у мальчика обнаружили музыкальный слух; родители загорелись идеей учить его музыке и даже купили пианино.
Началась война, маму, учительницу, вместе с учениками, отправили в деревню на Валдай, и она взяла с собой сына. Когда немцы близко подошли к этим местам, школьников вернули домой одним из последних эшелонов. Вместе с мамой мальчик пережил в Ленинграде блокадную зиму. В апреле 1942-го по Дороге жизни их отправили в эвакуацию в Омск, где работал отец; он занимался срочным выпуском военно-морских карт.
Семья вернулась домой только летом 1945-го. Дом на Васильевском сгорел, жить было негде. На полгода их приютила семья, с которыми родители подружились в эвакуации. Только в конце ноября они переехали в комнату на Мойке, где прожили более двадцати лет. Городницкий вспоминал: «Комната в огромной коммунальной квартире на пятом этаже старого дома на Мойке, где ютились мы с отцом и матерью, была узкой и длинной и напоминала трамвайный вагон. В одном торце ее помещалась дверь, в другом — окно. Зато за окном открывался необъятный вид на весенний город. Дом был огромный, старый, угловой, выходивший и на Мойку, и в Фонарный переулок».
2
Впервые Александр всерьёз познакомился с поэзией в Ленинградском Дворце пионеров. Идя по коридору, он вдруг услышал в одной из аудиторий чтение стихов…
«Я подошел поближе и прислушался, — рассказывал он. — Это были очень красивые и совершенно мне неизвестные стихи, как потом оказалось — Вийона. Читал их негромким глуховатым голосом невысокий, стройный и курчавый черноволосый мужчина в толстых роговых очках и темной гимнастерке без погон, перехваченной в талии широким офицерским ремнем. (Это бы знаменитый литературовед Ефим Григорьевич Эткинд). На столе перед ним лежала открытая офицерская кожаная полевая сумка, набитая книгами. На стульях перед столом, спиной к дверям и ко мне, сидели несколько ребят и девушек, примерно на класс или на два постарше, чем я».
В ту пору Александр не связывал свое будущее с поэзией. Он увлекался историей и даже собирался поступать на истфак Университета. Но, хотя в школе он претендовал на золотую медаль, вряд ли эти планы были реальными. На дворе стоял 1951 год, «борьба с космополитами» была в самом разгаре, и евреев в университет не принимали. Пришлось обратиться к геологии: с космополитизмом в Горном как будто было полегче. Он сравнительно легко прошел обязательное собеседование для медалистов и поступил на геолого-разведочный факультет Ленинградского горного института имени Г.В. Плеханова.
После окончания института Городницкого распределили на работу в Научно-исследовательский институт геологии Арктики, где он занимался поисками медно-никелевых руд в северо-западной части Сибирской платформы. Его направили в так называемую «Енисейскую экспедицию». Летом 1957-го он впервые оказался на Крайнем Севере, где потом работал много лет.
«Путь мой в первую полярную экспедицию оказался тернистым, — писал Городницкий, — я был послан старшим с группой сезонных рабочих, набранных в близлежащем к институту районе Покровки в основном из злостных алиментщиков, бичей и алкашей. Шесть дней мы ехали с ними плацкартным вагоном от Ленинграда до Красноярска, затем дней десять ждали парохода и еще примерно неделю плыли по Енисею до Игарки. Все это путешествие запомнилось мне как чудовищная непрерывная пьянка».
Игарка поразила молодого геолога: в те годы она была построена целиком из дерева. Вспомним знаменитые «деревянные города» Городницкого. В городе был большой Лесной порт. Лес сплавляли по Енисею, в Игарке обрабатывали и грузили на пароходы, заходившие в устье реки. На летнее время, с началом навигации, в город завозили десятки тысяч рабочих на лесосплав, сортировку и погрузку леса. На все это время объявляли сухой закон. Однако эти меры не мешали возникновению самых критических ситуаций. Об одной из них, случившейся в Туруханском районе Красноярского края, не раз рассказывал Городницкий…
«Неподалеку от нас, ниже по течению реки Сухарихи, стояла большая производственная разведочная партия Красноярского геологоуправления, в которой было около десятка геологов и шесть десятков буровиков, большей частью из бывших "зеков", людей пьющих и отчаянных. Женщин у них в партии не было совсем, и поэтому, бывая у нас по-соседски в гостях, они, и прежде всего бригадир буровиков — огромного роста рыжий детина, которого все звали просто Федя, положили глаз на нашу лаборантку Нину Орлову, отличавшуюся высокой грудью, кокетливой улыбкой и пышными светлыми кудрями.
В конце августа во всех геологических партиях в те поры шумно и пьяно отмечали Всесоюзный день шахтера — собственного дня тогда у геологов еще не было. Как раз накануне основной отряд геофизиков из нашей партии отбыл на соседнюю речку Гравийку, чтобы готовить там новый полигон. В старом лагере, кроме меня, остались только старик повар, один молоденький практикант и Нина, занимавшаяся вычерчиванием какой-то отчетной карты. Мы не знали, что к нашим соседям по случаю праздника завезли самолетом из Игарки десять ящиков спирта. Вечером того же дня до нас донеслась беспорядочная ружейная пальба, рев тракторов, и в небо над лесом одна за другой взлетели несколько ракет.
Посреди ночи я неожиданно проснулся в своей палатке от явственного рокота приближавшегося трактора. Выйдя из палатки и поеживаясь от предутреннего холода, я заметил в рассветных сумерках приближающийся трактор, к которому были прицеплены большие сани. На них размахивала руками и орала что-то бессвязное пьяная орава. Увидев меня, все обрадовались и радостно засвистели. “Саня, — заорал появившийся из кабины трактора Федя, — ты не бойся нас, мы тебя не тронем. Только Нинку нам выдай, и все. А то мужички мои без баб сильно оголодали”. И тут как назло из-за моего плеча вынырнула неизвестно откуда возникшая Нинка. До нее явно дошел смысл сказанного. Она побледнела и затряслась.
«Беги в лес куда-нибудь»,— с досадой шепнул я ей, хотя, сказать по правде, и не уверен был, что от этой оравы удастся убежать. Трактор тем временем опять неторопливо двинулся к нам. Что было делать? Выдать ее, а потом повеситься? Я кинулся в свою палатку, где у меня валялся около спальника старый трехлинейный карабин, и, схватив его, судорожно запихнул в пустой магазин случившуюся неполную обойму с четырьмя патронами. Другой обоймы нигде обнаружить не удалось. Махнув рукой, я выскочил из палатки навстречу приближающемуся тракторному гулу. Трактор и сани были уже метрах в ста пятидесяти. Увидев меня с карабином, Федя снова остановил трактор и крикнул: "Ты смотри не балуй, а то мы тебя самого, жидяра, враз пришьем. А Нинка все одно наша будет". Трактор опять затарахтел и двинулся в мою сторону.
Тогда, ошалев от страха, но вспомнив неожиданно давние уроки военного дела, я залег прямо перед палаткой и дрожащими пальцами поставил планку прицела на 150 метров, наведя ходившую ходуном мушку на лобовое стекло тракторной кабины. Что теперь делать, неужели стрелять? И тут опять некстати появилась проклятая Нинка. Ее зареванный вид с растекшейся от ресниц тушью был ужасен. Обезумев от страха, она кинулась ко мне и, обхватив руками, громко стала кричать, мешая целиться. Бабахнул выстрел, и пуля пошла куда-то вверх. Трактор тем не менее остановился. “Ах, ты так, гад? — крикнул снова вылезший Федя. — Ну, погоди. Пошли, ребя!” И вся ватага, человек пятнадцать, покинув сани, уверенно направилась в нашу сторону. "Беги", — яростно зашипел я на Нинку, и она, увидев мое перекошенное от страха лицо, ойкнув, скрылась где-то сзади.
Я залег снова. "Стой — стрелять буду", — каким-то чужим казенным голосом неуверенно крикнул я идущим. "Только попробуй, сука", — широко осклабясь, ухмыльнулся Федя. И тут, когда до идущих, а шли они плотной кучей, нисколько меня не боясь, оставалось уже метров пятьдесят, не больше, я, вдруг успокоившись, старательно прицелился прямо в широкую Федину голову чуть пониже его неизменной, несмотря на лето, ушанки и, задержав дыхание, как учили, плавно нажал на спуск. Федя упал. Я даже поначалу думал, что убил его, но, как оказалось потом, пуля только чуть оцарапала кожу на голове и сбила ушанку, а упал он от испуга. Тут же залегли и все остальные и, громко матерясь, начали отползать к саням. Они-то ведь не знали, что у меня осталось только два патрона! "Ну, погоди! — заорал снова оправившийся Федя. — Мы сейчас к себе в лагерь за ружьями смотаемся и тебя, падла, изрешетим. А Нинка все одно наша будет!"
В редеющих уже утренних сумерках затарахтел отъезжающий трактор, волоча за собой сани с матерящимися хмельными пассажирами. Через полчаса, отыскав в кустах спрятавшуюся там Нинку, я немедленно отправил ее на Гравийку в другой отряд вместе с практикантом, напуганным не меньше меня, а мы с одноногим поваром остались в лагере. Уже под вечер снова раздалось знакомое пыхтение трактора. Никакой вооруженной ружьями команды он, однако, не привез. "Саня, — заорал радостно "подстреленный" Федя, заблаговременно притормозив перед лагерем и выскочив из кабины, — не стреляй, мириться едем!" На тех же тракторных санях позвякивал ящик со спиртом, рядом стоял еще один с китайской свиной тушенкой «Великая стена». Вокруг ящиков сидели присмиревшие гуляки. По-видимому, бояться было нечего. "Прости, друг, заявил, похмелившись, Федя, — черт попутал. Ты, главное, в голову не бери и шума из-за того не поднимай. Здесь у нас закон — тайга, медведь — хозяин, так что сами разберемся, понял?"»
***
В 1964-м Городницкий впервые побывал на Северном полюсе. Он работал на дрейфующей станции в весьма специфических условиях. Жили по трое или четверо в утепленных палатках, обогреваемых обычными газовыми плитками на баллонах. Поскольку газ экономили, температура в палатке к утру опускалась ниже нуля, при том, что на воздухе было около тридцати градусов мороза, часто с сильным ветром. Приходилось круглосуточно дежурить по лагерю: в любой момент льдина могла дать трещину, да и белые медведи представляли немалую опасность.
В следующий раз Городницкий попал в Арктику уже в 1972-м, когда участвовал в перегоне речных судов через все моря Ледовитого океана из Архангельска в Николаевск-на-Амуре. За одну навигацию без зимовки во льдах экспедиции удалось пройти от Белого моря до Охотского через льды и тайфуны.
Там на севере Городницкий впервые столкнулся со удивительными песнями; никто не знал их авторов. Пели часто просто так, без гитары — вечером у костра или у палатки. Пели не для других, а как бы для себя только. Однако, как тогда ему казалось, нечто незримое объединяло поющих, возникало подобие разговора и взаимопонимания. Оказывается, песня может быть средством общения, выражением некого общего эмоционального состояния. Подражая этим песням, Городницкий начал придумывать нехитрые мелодии на собственные стихи и петь их у костра, порой умалчивая о своем авторстве. На севере он всерьез начал писать песни, некоторые из которых до сих пор иногда считаются «народными», но чаще все же давно входят в бардовскую классику — «Перекаты», «Снег», «От злой тоски не матерись».
3
Шестидесятые годы стали для Городницкого временем обретения новых впечатлений.
В январе 1962-го он принял участие в рейсе на экспедиционно-океаническом паруснике «Крузенштерн». Северная Атлантика встретила мореходов непрерывными зимними штормами. Из-за сильной качки нельзя было сварить борщ на камбузе, — обед раздавали сухим пайком. У берегов Канады случился настоящий ураган. Капитан, не сходивший с мостика сутками, спускался в медсанчасть, где была единственная ванна. В ней он и спал, не раздеваясь, поскольку лечь в койку не позволяла качка.
«Значительно позднее, — рассказывал Городницкий, — плавая на других, более современных судах, я понял высокую степень их безопасности по сравнению с парусником. На них, однако, никогда не возникало странного ощущения полета, которое охватывает только на палубе парусника, бесшумно движущегося в океане…»
Второй поход Городницкого на «Крузенштерне» пришелся на зиму 1962-63 годов. Новый год встречали в океане. Поскольку на военном судне был строгий сухой закон, то, укрывшись в одной из дальних кают, тайно пили спирт, разведенный в химической колбе. Более трех месяцев исследователи отработали в жарких тропических широтах Атлантики. Воду экономили. Плотная влажность и нестерпимая жара не давали передышки даже ночью. Слезились обожженные на солнце и разъеденные соленой водой глаза. Только в самом начале апреля парусник пришел в канадский порт Галифакс. На заснеженном холмистом берегу виднелись березовые рощи, вперемежку с сосняком. Настоящее Подмосковье! Вот тогда у Городницкого родилась песня «Над Канадой».
Над Канадой небо сине,
Меж берез дожди косые…
Хоть похоже на Россию,
Только все же — не Россия.
В своем третьем походе на «Крузенштерне» в Северную Атлантику, когда после долгого плавания в открытом океане парусник зашел в Гибралтар к Геркулесовым Столбам, Городницкий вдруг вспомнил «родной» Эрмитаж, куда часто ходил вместе с отцом. Он записал несколько строк про Атлантов. Долгое время запись лежала у него в каюте, но однажды, перечитав, он неожиданно пропел первую строчку. Так родилась новая песня, которой впоследствии станет неофициальным гимном Ленинграда.
«…И жить еще надежде
До той поры, пока
Атланты небо держат
На каменных руках», —
так с умеренным оптимизмом эта песня заканчивалась.
Плавание на «Крузенштерне» изменило жизнь Городницкого-ученого. В 1963-м он решил прочно связать свою жизнь с океаном.
***
Первая книга стихов поэта «Атланты» вышла в 1967-м в издательстве «Советский писатель». В нее вошли стихи, написанные в экспедициях, и песни, в большинстве уже известные многим. Не обошлось без цензурного вмешательства: такие слова, как «водка» и «бог» из текста были изъяты.
Песни Городницкого становились популярными. Однако известность имела и обратную сторону…
В январе 1968-го, в ленинградском Доме писателей состоялся литературный вечер, посвященный недавно вышедшему из печати литературному альманаху «Молодой Ленинград». На вечере выступали молодые поэты, чьи стихи были опубликованы в альманахе, в числе прочих Иосифа Бродского и Александр Городницкого.
После вечера группа суперпатриотически настроенных авторов из литобъединения «Родина» при Ленинградском обкоме ВЛКСМ написала обширный донос и отправила его в несколько солидных организаций: в ленинградское отделение Союза писателей СССР, ленинградский обком партии и КГБ. В доносе выражалось «законное возмущение идейно-чуждыми стихами» и «попустительством руководства ленинградской писательской организации антисоветской и сионистской пропаганде.
В адрес Городницкого было написано примерно следующее (в передаче Александра Моисеевича): «Давно мы начали примечать нездоровую активность на ленинградских подмостках так называемого барда Александра Городницкого. На его выступлениях всегда отмечается присутствие в зале большого числа лиц еврейской национальности, которые встречают все выступления Городницкого суетливыми аплодисментами... В своих стихах и песнях Городницкий пытается представить историю Великого Русского Народа как непрерывную цепь кровавых злодеяний и несправедливостей… Да и что — честь и слава Великого Русского Народа для поэта по фамилии Городницкий?»
Сегодня эта «писулька» выглядит как забавный курьез. Впрочем, как посмотреть, времена меняются…
В конце 1971-го в Ленинграде, в издательстве «Лениздат» вышла вторая книжка стихов поэта «Новая Голландия».
В это время Городницкий подал документы для приема в Союз писателей. Рекомендовавший его к вступлению поэт Вадим Шефнер тогда ему сказал: «Саша, у Вас плохие рекомендации. С такими рекомендациями в Союз могут и не принять». Городницкий удивился, а Шефнер пояснил: «Ну, как же — рекомендации трех евреев». «Почему трех?», — не мог взять в толк «соискатель». «А как же? — продолжал Шефнер, — Слуцкий, Самойлов и я». «Но ведь вы же — не еврей!» «Да, конечно, — я швед. Но кто в этом станет разбираться? Фамилия-то — Шефнер». Да, так бывало, — хоть и, насколько известно, «светловолосый и голубоглазый Вадим Сергеевич Шефнер вел свой род от шведского полковника, взятого в плен в битве под Полтавой».
Семидесятые годы стали временем бурного расцвета авторской песни, вылившееся в мощную волну движения КСП, распространившегося по всей стране. В 1971-м Городницкий становится бессменным председателем жюри Грушинского фестиваля, который проходит на берегах Волги неподалеку от Самары и Тольятти. «Всего за несколько лет, — рассказывает Городницкий, — число участников этого никем не санкционированного и не организуемого фестиваля стихийно выросло от нескольких тысяч до более чем ста тысяч. И обкомом партии, и комсомолом предпринимались самые отчаянные попытки “оседлать” эту многотысячную молодежную стихию, сделать фестиваль "идейно выдержанным”… Как только его не называли — и туристской песни, и патриотической песни! Пристегивали к спортивным и общественным мероприятиям и планам идеологической работы. Ничего не помогло. Упрямый дух вольнолюбия десятков тысяч поющих у костров, песенный "социализм на зеленой горе", упрямо пробивался через официально утвержденную тематику конкурсов, как трава через асфальт. И в 1979 году фестиваль запретили. Одновременно запретили и другие слеты и фестивали — в Челябинске, Ленинграде, Москве, Минске, Киеве, Одессе и других городах. Реакция перешла в открытое наступление».
4
Легенда об Атлантиде, возникнув в глубокой древности, благополучно дожила до наших дней. Об этом островном государстве впервые сообщил древнегреческий философ Платон (428-347 гг. до н.э.). Он утверждал, что некогда в Атлантическом океане, за Геркулесовыми столбами, располагался большой остров с весьма развитой для своего времени государственной инфраструктурой и передовой технологией.
Первая попытка российских ученых проникнуть в тайны Атлантиды была предпринята в 1982-м во время испытательного рейса научно-исследовательского судна «Витязь», где Городницкий руководил геологическими работами. С погодой тогда не повезло: океан встретил ученых сильными затяжными штормами. Пришлось принимать экстренное решение. На вершину горы Ампер, ассоциировавшуюся с легендарной Атлантидой, на участок, где, судя по подводным фотографиям, располагались таинственные стены неизвестного происхождения, был опущен водолазный колокол с тремя акванавтами. Шторм не позволял закрепиться на вершине. При каждом качании судна водолазный колокол швыряло на скалы. От таких ударов оборвался свинцовый балластный груз и ударился о камни, едва не убив водолаза, работавшего снаружи. Несколько отколовшихся кусков породы, которые удалось подхватить, не позволили ученым судить рукотворными или природными были стены на горе Ампер. Однако геологическое и особенно петрохимическое исследование отобранного образца, показало, что базальт такого типа мог образоваться только при застывании лавы на воздухе, а не под водой. Значит, остров здесь все-таки был!
Исследования горы Ампер удалось повторить во время рейса научно-исследовательского судна «Рифт» с подводным аппаратом «Аргус» на борту. При хорошей видимости исследователи увидели «стены с ярко выраженной кладкой». Когда акванавты всплыли над грунтом на несколько десятков метров, им открылась панорама развалин города: «стены» очень похоже имитировали остатки комнат, улиц, площадей. Схожесть добавляли форма и цвет «кирпичей». Но попытка отломать хоть один такой «кирпич» не увенчалась успехом. Удалось взять только камушек-окатыш, из которого была сложена «арка», особенно похожая на рукотворное строение.
Очередной поход «Витязя» обещал новые открытия. В первый же день на «Аргусе» погружался и Городницкий. Однако участок «со стенами» найти не удалось.
Городницкий вспоминал: «Сильное течение сносило аппарат под водой, не давая удержаться на курсе. В последующие дни тщательно обследовалась с "Аргуса" вся площадь вершины горы. Шаг за шагом просматривались и фотографировались выходы пород на северном, южном, восточном и западном склонах. Отбирались образцы базальтов, проводились фотосъемки и зарисовки скальных выходов, измерялись по компасу направления простирания трещин и скальных гряд. Уже на второй день геофизики обнаружили в районе вершины какие-то округлые сооружения, напоминающие цирки диаметром 40-50 метров, а также квадратные формы рельефа, отдаленно похожие на "комнаты". Однако стен с "кладкой" никто не видел. Пилоты долго не могли определить, где они видели "развалины города". Только на четвертый день обнаружили странные "стены", "комнаты" и даже что-то вроде "арки". Из колокола в прозрачной воде можно было отчетливо разглядеть на дне чередование ровных гряд, похожих на стены. Отдельные участки гряд имели прямоугольную форму и располагались параллельно друг другу».
Водолазы вышли из колокола в «открытую воду» для подводной фотосъемки и зарисовки объектов. Они несколько раз фотографировал «стену», но неудачно: потом выяснилось, что в фотосистему попала вода. Однако главная цель погружения все же была достигнута — были отобраны образцы пород с таинственных «стен», которые сразу же стали объектами тщательного изучения ученых. После бурного обсуждения геологи сошлись на том, что найденные «стены» и другие «строения» все же нерукотворные. Казалось, что «Атлантиде» окончательно вынесен смертный приговор. Но это не так: исследования уфологов продолжаются по сей день, и конец дискуссии вряд ли наступит в ближайшее время.
5
И еще… коротко.
С 1972 года Городницкий работает в Институте Океанологии имени П.П. Ширшова. В 1982-м он защитил докторскую диссертацию на тему «Строение океанической литосферы и формирование подводных гор». В 1985-м возглавил лабораторию геомагнитных исследований, а в 1991-м стал профессором по специальности «геология морей и океанов».
В 1999-м поэт первым удостоился Государственной литературной премии им. Булата Окуджавы. В том же году по решению РАН именем Александра Городницкого была названа малая планета Солнечной системы (астероид) №5988 «Gorodnitskij».
С 2003-го по 2012-й на канале «Культура» ученый вел цикла научно-популярных передач «Атланты. В поисках истины», 42 серии. В 2008-м вместе с соавторами (Н. Касперович, С. Фридлянд, Ю. Хащеватский) он снимает документальный фильм «В поисках идиша». В 2009-м на Нью-Йоркском международном кино-видеофестивале картина признана лучшим иностранным документальным фильмом в номинации «Культура».
В 2009-м А.Городницкий вместе с Натальей Касперович создают 34-серийный документальный автобиографический фильм «Атланты держат небо», в разных форматах демонстрировавшийся в США и России.
Ну и, наконец, поэт и бард Александр Городницкий — автор более пятидесяти книг стихов, трех десятков дисков, десятка книг прозы, сотен популярных песен, многие из который стали воистину народными.
Вот и сейчас в свои девяносто лет мастер много работает, его книги, концерты, творческие вечера пользуются огромной популярностью в разных странах мира.
Пожелаем ему новых творческих удач!