Девяносто третий год
Свидетельства очевидца, извлеченные из личного архива
В апреле 93-го я приехал из Тель-Авива в Москву сразу после референдума о доверии правительству и президенту РФ, итоги которого толковались разными политическими силами диаметрально противоположным образом и в результате только подлили масло в огонь противостояния в обществе. Роковые страницы новейшей российской истории разворачивались прямо на глазах. Я собирался вернуться в Израиль осенью, но сначала октябрьские события, затем парламентские выборы, да и выход моей первой книги задержали меня в Москве аж до января 94-го. За это время я побывал на многих митингах и демонстрациях, беседовал с писателями, журналистами и, как тогда модно было говорить, «рядовым электоратом». Картина складывалась противоречивая.
Все эти месяцы я писал корреспонденции для тель-авивской газеты «Новости недели» (после очередного «ребрендинга» — «Время»). С осени публиковался в популярном московском еженедельнике «Новое время» и ежемесячнике «Москва – Иерусалим», но это уже была «другая песня». Большинство материалов опубликовали в Израиле «по горячим следам», — уж, извините, эмоции порой захлестывали автора. И еще: адресуясь в большинстве случаев к израильской аудитории, приходилось делать акцент на «еврейском вопросе», проблемах антисемитизма и т.д. Многое сегодня кажется архаичным. Однако я оставил тексты в их прежнем виде, подкорректировав только стиль изложения и немного сократив некоторые пассажи. Я писал лишь о том, что видел собственными глазами, как понимал увиденное в то время.
«ЛЮБЛЮ ГР03У В НАЧАЛЕ...»
(май 93-го)
9 мая после возложения венков к Вечному огню у Могилы Неизвестного солдата видный ГКЧПист генерал армии Варенников в сопровождении свиты поклонников и фотокорреспондентов браво вышагивал по дорожке Александровского сада в сторону Боровицких ворот. Он улыбался, излучая обаяние и уверенность в конечной победе социальной справедливости, здоровался направо и налево, отвечал на приветствия. Встречная публика выражала восторг. Слышались возгласы: «Пока вы с нами нам ничего не страшно!», «Не останавливаться на достигнутом!», «С праздником, товарищ генерал!».
Не без труда добравшись до народного любимца, я услышал вопрос корреспондента «Российской газеты»: «Чем по-вашему, сегодняшнее празднование Дня Победы отличается от подобных торжеств в предыдущие годы?»
Генерал ответил: «Уже с первых лет перестройки мы отмечаем этот праздник в таком плане, приблизительно, в таком вот ключе, как сегодня. Я думаю, что многие моменты, которые украшали нашу жизнь, страну нашу, должны быть сохранены и сейчас...»
«Газета "Новости недели", Тель-Авив, — представился я ко всеобщему изумлению публики. — На первомайском шествии, где участвовали те же организации, что и сегодня, толпа пестрела антисемитскими лозунгами, а сейчас их что-то невидно. Господин генерал, кто решает, когда они нужны, а когда нежелательны?»
«Ну что вы, никаких антисемитских лозунгов нет и быть не может...»
Город был пуст. Только-только установились теплые дни, и москвичи дружно ринулись на дачи копать огород, сеять в едва прогретую весенним солнцем землю укроп, редиску, лук. А что удивительного? Дача сегодня не роскошь, а доброе подспорье в тощем на витамины меню. Только возле станций метрополитена было заметно оживление, да и то народ с рюкзачками и сумками все больше тянулся к вокзалам и, по всей видимости, мало помышлял о насущных политических демаршах.
В центре дело пошло живее: появились люди с флагами и дети с воздушными шариками.
На Манеже умеренная оппозиция в лице Московской федерации профсоюзов проводила маевку под красными знаменами. Но это не те, кого называют «красно-коричневыми»: правительство критиковали, но без истерики, Ельцина ни жидом, ни шпионом не называли, «ура» конечно, кричали и флагами размахивали, но ни в кого древком не тыкали и, вообще, вели себя смирно и организованно. Приятно иметь дело с такой оппозицией!
Задержавшись на Манеже, я перебрался на Октябрьскую площадь, когда колонна уже начала движение по Ленинскому проспекту к площади Гагарина.
Площадь пустела на глазах. Обвиняемые ГКЧПисты Янаев, Крючков и Лукьянов с утра пораньше поддержав народный дух, испарились еще до полудня. Для двух десятков слушателей и журналистов в мегафон долдонили «памятники». Реял черно-желто-белый флаг. Это трехцветное полотнище вместе с традиционным красным стало знаменем непримиримой оппозиции, в которой сегодня объединились самые разношерстные группы, выбрав себе громкое и безвкусное прозвище «Фронт национального спасения».
Чтобы обогнать демонстрантов, мне пришлось сесть в метро и проехать две остановки до станции «Ленинский проспект».
Мост через полотно окружной железной дороги был перекрыт милицейское цепью. Впереди за мостом в сотне шагов от меня непреодолимым кордоном стояли грузовики и автобусы, обрамленные еще одной цепью милиции и строем ОМОНа. В воздухе висела тревога.
Напряжение взорвалось внезапно: крики людей, призывы в мегафон, горящие автомобили, пожарные водометы — все это вдруг ринулось вскачь и в истерике встало на дыбы. Оттуда, сквозь заслон, прорвалась какая-то женщина средних лет с красным флагом, потом еще одна, потом пожилой мужчина. Все кричали: «Фашисты! Гады! Избивают народ!»
Двое «деловых» в кожаных куртках вышли из коммерческой палатки поглазеть и попить пивка. «Ты бы, отец, на дачу поехал — огород копать, видишь, погода-то какая!»
Женщина с флагом заорала им в лицо: «Убийцы! Сволочи!»
Парни посмотрели на нее с явным презрением: «С утра дурью накачалась, комуняка!»
Из-за кордона появились милиционеры в разодранной одежде с разбитыми в кровь лицами.
В нескольких десятках метров от эпицентра событий я спустился вниз по склону, пересек железнодорожное полотно и снова поднялся, миновав заблокированный мост. Чтобы попасть к месту побоища мне предстояло обойти строй ОМОНа, перегородивший Ленинский проспект, переулками и дворами выйти в тыл демонстрантам.
В проезде Орджоникидзе передо мной предстала незабываемая картина: навстречу, гордо вскинув окровавленную голову, высоко подняв над головой красный стяг, величественно вышагивал высокий седой старик, поддерживаемый под руку такой же седой бабулей с серьезным лицом и решительно сжатыми губами. Улица была пустынна. Я сказал: «Отец, вам нужна помощь! Я схожу...» В весеннем солнечном мареве он проплыл мимо меня как призрак распавшейся на части вселенной. Боже мой, кем он видел себя в эту минуту? Щорсом? Павлом Власовым из горьковского романа? Да когда же, наконец, кончится этот кровавый бред!
Во дворах на Ленинском народу становилось все больше. Люди кричали, ощерившись, злобно молчали, деловито бранились.
Большинство сгрудилось посреди проспекта вокруг грузовика, на котором истерически, до визга, орал в мегафон Анпилов, народный депутат и главный организатор побоища. Одна за другой срывались с места машины Скорой помощи, увозя раненых. Тут и там на асфальте виднелись лужи крови, и вся улица сплошь была усыпана кусками асфальта и облицовочного гранита, обломками кирпича и булыжниками — одним словом, классическим оружием пролетариата. Напротив, прямо у здания Первой Градской больницы догорал грузовик.
Свершилось. После поражения на референдуме оппозиции нужна была кровь — и она ее получила. Большевики и фашисты крови не боятся — вот что страшно, по-настоящему страшно. Они не боятся чужой крови. Лидеры оппозиции и вдохновители бойни Виктор Анпилов и Илья Константинов не пострадали, около 150 раненых с обеих сторон, один убитый — омоновец Владимир Толокнеев — вот итоги постперестроечной маевки.
На празднике Победы все ждали новых событий. Ждали, но и надеялись, что пронесет. На сей раз миновало…
В единой шеренге борцов за правое дело, взявшись за руки, шествовали по Тверской видные оппозиционеры Константинов, Умалатова, Бабурин, Стерлигов... Они распевали бравурные песни, со смаком позируя перед фотокорреспондентами.
К вечеру 9 мая в Москве случилась первая весенняя гроза. Всеочищающий ливень, вероятно, смыл остатки кровавых пятен на асфальте Ленинского проспекта.
«Люблю грозу вначале...»?
АНАТОЛИЙ ПРИСТАВКИН. СУД СОВЕСТИ
(июнь 93-го)
Единственная вывеска, которую я обнаружил на унылом, сером — бетон и стекло — здании неподалеку от улицы Ильинка (бывшая улица Куйбышева) была: «Подъезд № 20». Хотя, как я не искал, во всем строении был только один подъезд. Дотошная охрана. Бесшумные лифты. Безликие двери с номерами. Ковровые дорожки, съедающие даже негромкий шелест шагов. Цитадель бюрократической мощи рухнувшей империи.
Меня пригласили в кабинет, мало чем уступающий по размерам спортивному залу средней величины — мне еще не доводилось видеть такого, разве что в кино.
— Как же так, Анатолий Игнатьевич, — проговорил я, — вы, всеми любимый писатель, создавший незабываемую книгу «Ночевала тучка золотая», — и… коридоры…охрана… огромный кабинет. Все это далеко отстоит от вашего творчества! Как это произошло и что это означает?
Хозяин кабинета приветливо усадил меня за маленький столик в стороне от главного, богатырско-бюрократического, предназначенного для разносов и совещаний, сам сел напротив, как-то очень по-доброму, застенчиво, почти по-детски посмотрел на мою растерянную фигуру.
— Этот кабинет принадлежал бывшему министру внутренних дел Пуго. Здесь происходили страшные дела, свершались гражданские казни неугодных чиновников. Вон там – видите? – остался даже след от трибуны. Воздух очень тяжелый. Просто невозможно было работать. Пришлось пригласить священника, чтобы осветить помещение. Сейчас другое дело, вы в этом скоро убедитесь.
А оказался я здесь по инициативе и настоятельной просьбе известного правозащитника Сергея Ковалева, который сейчас руководит Комитетом по правам человека Верховного Совета России. Предыдущий состав Комиссии по помилованию состоял сплошь из чиновников, в основном, членов Президиума Верховного Совета. В нее входил министр юстиции, представители прокуратуры. Другими словами, кто осуждал, те же и казнили…Чиновники, где надо, ставили галочки, а члены комиссии раз или два в месяц собирались и подписывали — решали судьбы людей.
Дальше такое положение терпеть было невозможно. После августовских событий 91-го года Ковалев договорился с Ельциным о формировании принципиально нового состава Комиссии. Но прежде всего, нужно было найти председателя. Обращались к Адамовичу, Кондратьеву, Искандеру. Все заняты, немолоды, нездоровы. Обратились ко мне.
Я долго отказывался. Но, видимо, «опытный зэк» Ковалев почувствовал во мне какую-то слабину, может быть, не такую решительность, как у других — не знаю. И он продолжал настаивать. Он сказал: «Заключенные ждут! Комиссии сегодня нет, может быть, за это время кого-то казнят – думайте!»
Ну вот…
— Как формировалась Комиссия? Кто стали вашими соратниками?
— Я предложил войти в Комиссию Фазилю Искандеру и Булату Окуджаве. Они согласились. Чуть не половина Комиссии писатели, мои друзья. 85-летний Лев Разгон — самый энергичный среди нас. Молодая журналистка Евгения Альбац из газеты «Московские новости», выступавшая в прежние времена против засилия КГБ. Священник отец Александр, ближайший друг покойного о. Меня. Несколько серьезных, больших юристов и психологов. Нет ни одного человека, кто состоял бы в Комиссии формально. Изначально это должны быть честные, авторитетные имена, чтобы все знали: Комиссия не подкупна. У нас был прецедент: в одной из республик Средней Азии: некая дама, будучи председателем такой Комиссии, за один год стала миллиардершей! Но никто никогда не скажет, что Окуджава или Приставкин берут взятки. Любой зэк знает: его судьбу решают только достойные, честные, известные люди.
Между собой мы называем нашу Комиссию — Суд Совести.
— В чем заключается процедура помилования?
— Есть две абсолютно разных процедуры — для смертников и для уголовников…
— А смертники – разве не уголовники?
— Смертники тоже уголовники, но мы это разделяем. Люди по-разному отбывают наказание, по-разному ходатайствуют, по-разному обсуждаются на Комиссии. Поэтому мы разделяем дела на общие уголовные и дела о смертной казни.
По общим уголовным делам правило такое: человек может ходатайствовать о помиловании, только отсидев не менее половины срока. А то бывает и так: человек сел и через два дня уже пишет прошение…
При Комиссии работает отдел — пятьдесят опытных юристов. Главная их задача отсортировать те дела, которые подлежат рассмотрению, написать в лагеря, чтобы прислали характеристики, потом сгруппировать в папочки и к каждому вторнику подать на стол для рассмотрения Комиссией.
Сейчас я вам покажу…
Вот такая папочка, где сгруппированы дела для рассмотрения на этой неделе. Вот само дело, полторы-две страницы: фамилия, семейное положение, чем болел, судился ли ранее, кем работал, состав преступления, сколько отбыл в заключении, как ведет себя, как работает, поддерживает ли связь с родственниками — все очень лаконично. Это мы и называем — «общие уголовные дела». Таких ходатайств мы рассматриваем от семидесяти до ста тысяч в год.
Но бывают и исключения. Вот сейчас на моем столе лежит дело Чурбанова. Он еще не отсидел половины срока. Все знают, что дело о взятках шито белыми нитками. Он виноват, виноват во многом другом… Это была неправедная брежневская власть. Но то, что ему «пришили»… Нет, мы не подвергаем сомнению решение суда. Комиссия по помилованию — внесудебный орган, у нас есть право на милосердие, и мы милуем. (В июле 1993 года указом Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина Ю. М.Чурбанов был помилован и вскоре освобождён условно-досрочно. — Л.Г.)
— А как разбираются дела смертников?
— Это уже не одна-две страницы, а целая папка на каждого: приговор, заключение прокурора, полные биографические данные, ходатайство о помиловании, медицинское освидетельствование и другие документы. Это фактически судебное дело, пусть и в сжатом виде.
Самое интересное и самое важное для меня — личное ходатайство о помиловании.
Молодой прокурор Смоленской области убил двух женщин — бухгалтера и кассира, когда они везли зарплату для работников совхоза. Одна из них была его любовницей. Парень жесткой закваски — из комсомольских работников, состоял в одной из следственных бригад в Узбекистане… В общем, первое его ходатайство произвело на Комиссию отвратительное впечатление. Оно отнюдь не свидетельствовало о раскаянии, наоборот, он писал как бы… свой своим: дескать, я с молодых лет работал по комсомольской линии, у меня заслуги, участвовал в соревнованиях, получал грамоты. Представьте себе: уже убив, он напирал на «официальную линию» — меня не должны трогать, я такой же, как вы, мы — свои люди.
Комиссия отложила это дело в сторону. Прошел год. Все это время он переписывался с членом Комиссии отцом Александром. И вот на одном из заседаний о. Александр зачитал нам его письмо. Это был совсем другой человек, уже не было никаких значков и грамот, человек вдруг заговорил о Боге, этот комсомольский мальчик, вы представляете! Причем совершенно искренне.
— Значит, до тех пор пока вы не примите решение, смертный приговор не может быть приведен в исполнение?
— Ни в коем случае. Уникальная ситуация: смертник не подает ходатайство о помиловании — все равно без Комиссии он не может быть казнен. Раз он не написал прошения, значит, считает свое дело безнадежным, или не верит в нас, или считает решение суда настолько несправедливым, что в знак протеста не пишет нам. Все это важные факты для Комиссии. Иногда дела, по которым люди могли бы быть расстреляны, мы просто откладываем, потому что никто нас не лимитирует во времени. Он может сидеть и год, и два, и пять. Он сидит в камере смертников, но он живет.
— Но ведь это страшно! Изо дня в день человек ждет решения своей участи. Каждый день его могут казнить. Это совершенно невозможно вынести!
— Вы ошибаетесь. Да, они сидят в камерах смертников. Но одиночных камер уже давно нет — слишком много народу скопилось. Поверьте, их «телефон» работает лучше, чем кремлевская вертушка на моем столе. Они все знают о нас, они знают обо всех, кто работает в Комиссии. Они знают о нас, больше, чем мы знаем про себя. От этого зависит их жизнь!
— Вы помиловали убийцу, в итоге рано или поздно он оказывается на свободе и совершает новое убийство. Вас не пугает сама мысль о подобном развитии событий?
— Помилование смертника не означает его освобождения. Мы оставляем жизнь, но после этого он должен еще многие годы сидеть в лагере. Причем, первые десять лет он не может рассчитывать на смягчение своей участи. Если за эти годы у него все будет нормально, по лагерным меркам, вот тогда может начаться новый пересмотр. Но это уже будет другой человек. Зная наши лагеря, можно с уверенностью сказать, что 10-15 лет — это почти всегда крайний срок, после которого человек может выйти на волю живым.
Да, был очень тяжелый случай: мы помиловали преступника по общему уголовному делу. Еще в заключении он узнал от своего солагерника о двух старухах, которые живут где-то в деревне и имеют какие-то сбережения. Освободившись, он поехал прямо туда и убил этих несчастных бабушек, забрал какую-то мелочь, колечки, деньги, что в чулке хранились. Мало того, по пути он убил и ограбил третью старуху. Этого простить нельзя. Здесь нам пришлось быть более жестокими. Хотя, я убежден, в наших устах слово «жестокость» не может существовать даже по отношению к таким, как Чикотило…
Есть дела, после которых долго не можешь найти себе место, они остаются в памяти, долго-долго не можешь прийти в себя…
— Значит, убийца все-таки чаще всего приговаривается судом к смертной казни?
— Да что вы! Среди общих уголовных дел не менее трети об убийствах. Россия погрязла в убийствах! Убийца может получить всего четыре-пять лет…
— Но – почему?
— Очень просто. Сидят два человека и выпивают, один другому говорит: жигулевское пиво плохое, чешское лучше. Другой говорит — нет, все наоборот. А первый – ах, ты такой-сякой, гад! Берет нож и убивает.
Все дела начинаются — «сидели и пили». Каждое дело начинается с этого. Отец выясняет отношения с сыном с помощью ножа. Пьяная мать убивает топором дочь. А дочь душит в постели мать. Все это в пьяном виде. Сперва пили, потом начинают выяснять отношения. Отец стреляет в сына из винтовки. Сын убивает топором отца. Все начинается одинаково — сидели и пили, сидели и пили! Девяносто процентов таких дел.
Что с ним делать? Он никогда до этого не убивал и никогда после этого не убьет. Это был эмоциональный взрыв на почве пьянки. Вот на выбор – любое дело: «Восьмого марта нетрезвые А-в и К-й пошли домой к сожительнице А-ва П-ой, где находился неизвестный мужчина. После распития спиртных напитков (вы слышите! Я открыл первое попавшееся!) во время возникшей ссоры А-в нанес неизвестному мужчине удары ногами, утюгом и убил…» 8 лет сидит, еще год остался.
Каждое дело начинается одинаково. Это самое страшное. Россия буквально погрязла в этом ужасе. Страшны не те десятки, ну пусть даже сотни, «убийц-смертников», а сотни тысяч вот этих самых – «общих уголовных дел».
— И все-таки окончательное решение о помиловании принимает Президент…
— Конечно. Все прошения поступают на имя Президента. Комиссия — это только совещательный орган: или Президент верит нам, или не верит. В принципе он может выразить нам свое недоверие, но на то, чтобы даже просто прочесть все дела, времени у него никогда не хватит.
— Анатолий Игнатьевич, как можно совместить весь этот кошмар, о котором сейчас шла речь, с нормальной творческой работой писателя?
— Психологически для писателя — это пропасть без дна, в которую заглядываешь и ужасаешься. Встречаются дела, после которых не спишь несколько ночей. Но у меня есть отдушина, мое моральное удовлетворение: если как писатель свой божественный долг я не совершил, то я выполню его, может быть, тем, что выпустил несколько сот человек на свободу. Конечно, хорошо было бы написать роман… Но не сейчас. Потом напишу… может быть… Если жизни хватит.
Во всяком случае, когда я предстану перед Господом Богом, скажу: я это сделал.
Я верю в знаки судьбы.
Вот какая мысль пришла мне в голову, когда я уходил из этого мрачного бетонного строения: «А все-таки, что там ни говори, но если в кабинетах Пуго сегодня сидят Приставкины — может быть, еще и не все потеряно для России?» Как вы думаете?
ВЛАДИМИР БОНДАРЕНКО. УБИТЬ УБИЙЦУ
(август 93-го)
Оппозиционного писателя Владимира Бондаренко я выбрал своим собеседником совершенно сознательно. Должность заместителя главного редактора газеты «День», а потом «Завтра», да и весь его послужной список говорили о богатой осведомленности в делах разных оппозиционных групп. В те годы он был еще молод, энергичен и находится как раз по середине необъятного политического конгломерата, именовавшего себя «духовной оппозицией», не примыкая ни к одной из ее наиболее одиозных крайностей. Тогда Бондаренко казался мне сильным противником, с какими можно и должно говорить, чтобы понять, что представляют собой политика, противостоящие «команде» Ельцина и в случае поражения российских реформ вполне способные оказаться на Олимпе государственной власти.
2023
— Владимир, ваша газета имеет репутацию антисемитской и черносотенной. Это что — принципиальная позиция или просто мнения отдельных авторов, за которых, как сегодня обычно говорят, «редакция ответственности не несет»?
— Самые главные наши антисемиты — это Изя Шамир (израильский журналист, пишущий в оппозиционной российской прессе под псевдонимом Роберт Давид — Л.Г.), это наш постоянный автор, писатель Анатолий Самуилович Салуцкий, это ныне покойный генерал Давид Драгунский (в прошлом, председатель Антисионистского комитета советской общественности — Л.Г.) и, наконец, Владимир Вольфович Жириновский, у которого, по его собственным словам, мама русская, а отец юрист.
— Но эти фамилии меня ни в чем не убеждают: мне всегда больно говорить об этом, но среди евреев порой встречаются отъявленные антисемиты. Помните, в прежние времена, когда некий начальник-антисемит пытался вдруг заявить свою «любовь» к евреям, он сажал возле себя какого-нибудь Рабиновича и тыкал в него пальцем: вот, мол, какие мы интернационалисты!
— Дело, конечно, не в этом. Если всерьез говорить о «еврейском вопросе», я считаю так: когда два народа живут вместе — армяне и азербайджанцы, русские и эстонцы, французы и немцы, — неизбежно возникает армяно-азербайджанский, русско-эстонский и так далее вопросы. В этом контексте существует и русско-еврейский вопрос. Все дело том, как его решать: мы, например, можем отрицать всякое национальное начало, будь то еврейское, на что не согласитесь вы, будь то русское, на что не соглашусь я. Между прочим, это уже попробовали сделать большевики. Поэтому, если мы с вами стоим на том, что национальное начало необходимо развивать, то тогда оказывается, что у еврейского народа свои задачи, а у русского свои. Это, естественно, может вызвать определенные трения. Как и у всяких соседних народов. И дело в нашей с вами цивилизованности — как избегать этих трений.
Почему еврейский вопрос рождался во многих странах мира? Вовсе не потому что евреи какой-то сверхнарод или недонарод, а просто потому что в силу разных причин еврейская диаспора жила почти в каждой стране. Объездив Европу и Америку, я знаю, что еврейский вопрос существует и там, он везде, где есть... скажем так, активная часть еврейского населения.
— Что вы имеете ввиду?
— Я вырос на севере, в Петрозаводске, где евреев было маловато, и жили они также как и все прочие россияне, как люди русской культуры. Никакого «вопроса» там не было.
По сути дела проблема эта стада понятной для меня именно в Москве, где сегодня ясно ощущается активное влияние еврейских пассионариев на нашу прессу, на наше общественное мнение. Естественно, что там, где оно сталкивается с моим мнением, я высказываю свое неодобрение. Я думаю, что такая же позиция у всех членов нашей редакции, и поэтому я отметаю обвинения нашей газеты в антисемитизме.
Конечно, я допускаю, что в некоторых наших публикациях проскальзывают нотки неприятия еврейства как такового. Это связано с тем, что газета достаточно плюралистична, она отражает взгляды всех направлений нашего патриотического движения. Поэтому тот, кто тщательно ищет, может найти в ней и такое... Но в целом, если вы внимательно читаете нашу газету, то не обнаружите увлечения этим вопросом, как и склонности мистифицировать читателей жидо-массонским заговором — мы в эти игры не играем.
— В ваших словах проскользнула любопытная мысль о неких «еврейских пассионариях», якобы имеющих значительное влияние на общество. Они, что, оказывают давление именно как евреи, как идейные сионисты?
— Да, я считаю, что в среде активного еврейства, которое живет в Москве, есть часть лидеров, выступающих с точки зрения еврейской идеи. В силу присущего им такого... пассионарного накала, они достаточно активны и в журналистике, и в парламентской деятельности. Они представляют, на мой взгляд, именно еврейскую национальную идею и выполняют свои национальные задачи.
Я всегда отделяю евреев — патриотов своего народа от евреев по национальности, но космополитов. Космополит, по сути дела, так или иначе, отрицает и свое еврейское национальное начало. Если же я отрицаю космополитизм как таковой, то любя свой народ, уважаю право любого другого народа на свои традиции, религию...
Если говорить конкретно о евреях, то наибольших вред приносит именно та его часть, которая не ассоциирует себя с иудеями ни по национальности, ни по религии, культивируя аналогичные чувства у соседних народов. И это понятно. Ведь живя в диаспоре, евреям легче приспособиться к другим этносам, когда эти, другие, не чувствуют себя русскими, французами и так далее. Поэтому часть еврейской интеллигенции очень активно поддерживает именно космополитическую культуру, отрицая всякое национальное начало.
Но, по большому счету, дело здесь вовсе не в евреях. В самые разные годы объектами моей критики становились и русский Сахаров, и еврей Гранин, и белорус Адамович. Все они космополиты. Часто я даже не задумываюсь, у кого из моих «героев» какая кровь...
Я считаю, что эта космополитическая часть еврейства наносит колоссальный вред культуре любого народа, в том числе и еврейского.
— Я не очень хорошо понял, что это за «еврейская идея». Противостоит ли она космополитизму или каким-то фантастическим образом его дополняет? Может быть она, эта идея, имеет некое загадочнее отношение к «всемирному жидо-массонскому заговору»?
— Я считаю, что из-за достаточно активного участия евреев в жизни каждого народа, точнее, каждого государства, создается впечатление их всеобъемлющего влияния. Я не верю в жидо-массонский заговор. Это уж надо совсем не уважать народы мира, чтобы считать, что один, пусть даже очень древний народ так легко всеми нами правит. Но я понимаю, что некоторая часть еврейства, которая проявляет себя достаточно активно, может вызывать противодействие. А поскольку мы находим таковую в самых разных странах, то получается, что вроде бы они пытаются управлять миром...
Что касается меня, то я сторонник Государства Израиль. Почему? Я считаю, что обретя государственность евреи потеряли свою мессианскую судьбу, потеряли этакое особое право на мировое сострадание.
Жертвы? Жертв у каждого народа хватало. В России тоже было достаточно трагедий. Поэтому глупо говорить, что мы счастливые, а евреи несчастные. Это касается и Катастрофы. У вас погибли деды и бабки, и у меня погибли деды и бабки. Мы одинаковы. Вы скажете: мы гибли, потому что мы евреи. А я скажу: мы гибли, потому что Россию хотели поработить.
— Я думаю, что ужас Катастрофы не в том, что люди гибли, защищая свою родину и свои идеалы, а в том, что третья часть целого народа была просто так уничтожена во имя бредовых идей каких-то маньяков...
— А я думаю, что мы одинаково пострадали. Поэтому народы Европы, которые не были подвергнуты такому истреблению, лучше понимают проблему Катастрофы. Для них она иногда звучит чуть ли ни как самая большая проблема Второй мировой войны.
А вот русский, белорус или поляк так этого не поймут. Они поймут иначе: в ряду жертв геноцида были и те, и эти...
— Но у евреев в те годы не было государства, которое защищали бы мы, и которое защитило бы нас.
— Поэтому я и считаю, что Государство Израиль сделало евреев нормальным, обычным народом со своей историей, со своей культурой. И отношение к еврейству в России у меня тоже очень простое: если ты хочешь быть россиянином, пожалуйста, оставайся в России и будь патриотом своей родины; если ты исповедуешь идеи Израиля, уезжай, ради Бога, и все прекрасно. Но вот если ты не хочешь ехать в Израиль и не хочешь оставаться патриотом России здесь — вот тогда эта часть — третья часть (вне зависимости евреи, немцы или кто-то другой) — она-то вызывает у нас беспокойство, потому что является основой космополитизма.
— На мой взгляд, ваш «прокол» в том, что вы присваиваете себе монопольное право в толковании понятия «патриотизм»: я думаю, что многие из тех, кого вы честите «космополитами», на самом деле считают себя патриотами... А в остальном, Владимир, вы рассуждаете почти, как сионист! Мы тоже считаем, что раз есть Государство Израиль, значит, все евреи рано или поздно должны там собраться. По сути это и есть сионизм.
— В нашем представлении — оно культивировалось еще в советской литературе — есть еще понятие «международный сионизм»...
— Я это понимаю лишь в том смысле, что в разных странах существуют различные международные организации, способствующие возвращению евреев в Сион.
— А на самом деле это те евреи, которые вызывают проблемы в каждой стране. По-вашему, это не сионисты. Они не хотят ехать в Израиль.
— Сионизм, конечно, не ставит своей задачей насильственное перемещение евреев на Землю обетованную...
Вернемся, однако, к газете «Завтра»... Вы называете ваше издание «органом духовной оппозиции». Но ведь понятие «оппозиция» сегодня в России чрезвычайно расширено: сюда входят многочисленные политические группировки от коммунистов до монархистов, включая откровенных нацистов, которые, оказывается, тоже «духовно» кому-то противостоят. Как все это многообразие можно совместить в одном газетном номере и даже на одной полосе?
— В том-то и заключается уникальная роль кашей газеты, поэтому она вызывает такой большой интерес. О разрушении России сегодня говорят все, даже газеты наших противников: кто-то пишет об этом с восторгом, кто-то с аналитическим подходом, объясняя, почему это, мол, неизбежно... Человека ставят к стенке и говорят — это неизбежно... А я-то думаю, что если убью убийцу, то человек останется жив...
Поэтому оппозиция является конгломератом самых разных сил, объединенных сегодня одной целью — сопротивлением тому, что мы называем «оккупационным режимом». Режиму, который по разным причинам заинтересован в разрушении великой державы.
Как только это коррумпированное мафиозное правительство уйдет и придут центристские или, скажем, прокоммунистические силы, то существование нашей газеты в сегодняшнем своем виде станет невозможным. В идеологических позициях движений, которые сотрудничают сегодня с нами, нет ничего общего.
Мы надеемся, что дальше все эти силы будут действовать в рамках обычной цивилизованной государственности. Полагаю, что и газета «Завтра» сумеет найти место в новой России.
— Меня как раз не удивляет, что в одной газете сотрудничают люди разных политических взглядов. Я только не могу взять в толк, как человек, считающий себя порядочным, может печататься рядом с откровенным подонком. Непостижимо! Пожалуй, это действительно уникальный феномен...
Впрочем, спасибо вам, Владимир...
— Одну минуту... Еще пару слов...
В свое время мой старый добрый товарищ Владимир Максимов предлагал встретиться патриотам России и Израиля вместе за круглым столом, может быть, где-то на Святой Земле. Эта идея очень интересна. Когда я читаю взгляды патриотов Израиля, где они пишут, что все меньше звучит национальная музыка, забываются традиции, рушится уклад — и все это под воздействием космополитических сил — это буквально один к одному из журнала «Наш современник». И это пишут не русские, а евреи, и это происходит не в Москве, а в Тель-Авиве...
По сути, сторонники национальной идеи обеих стран найдут много общего. Если бы, на самом деле, встретились патриоты России и Израиля, мы, может быть, без всяких космополитических посредников, которые мешают и русским, и евреям, быстрее бы нашли общий язык... Не так ли?
Так что до встречи... за общим столом переговоров!
ОКТЯБРЬ ЕЩЕ НЕ ПРОЖИТ
(октябрь 93-го)
3 октября, в воскресенье, около часа дня я совершал свой традиционный обход «очагов повышенной напряженности».
На Смоленской площади, где накануне произошла стычка милиции и ОМОНа с боевиками оппозиции, народу было полным-полно. На проезжей части Садового кольца разбирали баррикады, движение частично восстановили, хотя из-за пробок площадь по-прежнему была заполнена автотранспортом. На тротуарах толпились любопытные, и цепи ОМОНа пытались оттеснить их подальше, что, впрочем, удавалось с трудом.
На улице было солнечно и тепло — запоздалое «бабье лето», говорили метеорологи. И все же в воздухе ощущалась неприятная хмарь, какая-то чахлая нездоровая оторопь. По правде говоря, ничего необычного для сегодняшней московской чехарды не происходило: ну ОМОН, ну баррикады, ну — толпа возбуждена... И тут же рядом детишки бегают, ханыги пиво предлагают, семейные чинно прогуливаются.
Два примечательных, хоть и не глобальных, события происшедшие в этот час на Смоленке привлекли мое внимание… В крошечном скверике, что расположен прямо напротив высотки МИДа, тупо и одиноко стоял мужчина, обычный очкарик в берете, из инженеров. Он держал в руках лозунг, выведенный черной краской на коричневом картонном фоне: «Ельцин создал концлагерь в Москве» прозрачно намекая на то, что власти обнесли Дом советов колючей проволокой. Я еще подумал: сфотографировать, что ли, чудака? Да нет, не яркий он какой-то со своим плакатом, пасмурный...
В это время к нему подошли двое модно одетых парней, как принято ныне говорить, «кавказской национальности». Неожиданно один из них ударил его ногой в пах, а другой — в челюсть. Мужчина упал. «Кавказцы» же двинулись дальше, как ни в чем не бывало. В ту же минуту к лежащему подскочил еще один детина, уже чисто «славянской национальности», и принялся молотить бедолагу ногами. К дерущимся подбежали люди, мужчину подняли, поставили на ноги и увели, никому не нужная забытая картонка осталась валяться на земле.
И еще. У входа в станцию метро «Смоленская» я увидел Илью Константинова, одного из лидеров Фронта национального спасения и бывшего нардепа. Отстраненно блуждающим и вместе с тем цепким взглядом оценивал он обстановку и показался мне изрядно опухшим «с большого бодуна». Вдруг, как бы на что-то решившись, он сказал своим спутникам: «Поехали на Октябрьскую!» и зашагал к метро.
У Белого дома, который стараниями лихих журналистов «Московского комсомольца» прозвали в народе БиДе, был полный штиль. Здание за двойной цепью милиции и внутренних войск, окруженное плотным кольцом мусороуборочных машин смахивало на осажденную крепость. Из репродуктора глухо и монотонно доносился чей-то голос, слова разобрать не было никакой возможности.
Неожиданно ко мне обратился пожилой мужичок из зевак.
— По-моему это голос Хасбулатова. Как вам кажется?
— Не знаю, — ответил я, — трудно разобрать. Мужичок кольнул меня едким взглядом.
— Вы-то, наверно, за белых?
До меня не сразу дошел смысл его слов.
— Нет, я не за красных, и не за белых...
Взглянул на часы. Половина третьего. В это время бывший нардеп Уражцев объявил ультиматум командиру милицейского оцепления на Крымском мосту: «Даем вам три минуты, чтобы вы освободили дорогу». Ровно через три минуты боевики пошли на прорыв...
Дальнейшие события хорошо известны. И не только из газет и телеобзоров. Москвичи имели возможность наблюдать прямую трансляцию боевых действий у Дома советов, организованную американской телекомпанией CNN, установившей свои камеры на крыше соседнего дома. События эти, конечно, встанут в длинную череду скорби нескончаемой российской трагедии XX века.
Тогда казалось, что президент и правительство одержали победу. Да только не было в Москве и тени той эйфории, которая бушевала в городе после подавления путча в августе 91-го. Кажется, люди ужаснулись неустойчивому балансу между коммуно-фашистской диктатурой и гражданской войной, в котором пребывали два года. Могильный холод этой кошмарной альтернативы в очередной раз обдал их своими зловонными испарениями.
И все же рискну утверждать: в первые октябрьские дни в Москве не произошло ничего неожиданного и невозможного. Указ Президента России № 1400 от 21 августа явился закономерным следствием событий последних месяцев, а вооруженный мятеж 3-4 октября совершенно естественным образом вытекал из президентского Указа.
Больше того, события октябрьского вооруженного противостояния были заложены еще в итогах злополучного апрельского референдума, которые Ельцин расценил как свою убедительную победу, а парламент, соответственно, как его политическое поражение. С помощью Конституционного суда итоги референдума были, по сути дела, оболганы Верховным Советом, во всяком случае, извращены до не узнаваемости. Если парламент таким бесцеремонным образом поступил с «народным волеизъявлением», то, спрашивается, что же, в самом деле, могло его обуздать?
Пять месяцев с переменным успехом длилась позиционная борьба; то Ельцин перехватывал инициативу, формируя «конституционный процесс»; то вдруг всё его преимущество каким-то загадочным образом увязало в чреве парламентской трясины. Страна все больше и больше обращалась в человека, ступившего одной ногой в шаткую лодку рыночных реформ, а другой — неуклюже балансирующего на некогда надежном коммунистическом берегу.
В конце сентября президент, наконец, одним ударом разрубил «гордиев узел», упразднив парламент и назначив досрочные выборы в Федеральное собрание, то есть нарушил конституцию и, по сути дела, совершил государственный переворот.
Не надо эмоций! Не надо толковать, хорошо это или плохо, нравственно или безнравственно, отвечает чаяньям или не отвечает... Гораздо важнее понять, что такое развитие событий было неизбежным.
Весь опыт новейшей истории назойливо демонстрирует, что самый короткий (а может быть, и единственный!) и, как ни странно, наименее болезненный путь от тоталитарного социализма к рыночному капитализму лежит через диктатуру: это наглядно показал и чилийский, и южно-корейский, и китайский сценарии, которые, к слову сказать, между собой не имеют ничего общего.
Развал тоталитарного социализма ведет не к демократии, а к охлократии, что, конечно же, не одно и тоже. Демократию невозможно ввести ни президентским, ни парламентским указами. Она формируется в обществе десятилетиями, а может быть, и столетиями; по мере своего становления демократия в той или иной степени внедряется в сознание каждого члена общества и только после этого она становится неотъемлемой частью государственного устройства. Демократия как форма правления очевидно является следствием демократии как формы общественной организации, основанной на соблюдении прав и свобод человека. Поэтому-то, по обыкновению передергивая карту, хасбулатовский парламент как раз и напирал на форму, обвиняя президента в нелегитимности сентябрьского указа. Хотя о какой конституционной легитимности может идти речь применительно к документу, некогда принятому для некоей несуверенной части ныне несуществующего государства! Впрочем, это уже юридические тонкости.
Меня, однако, не перестает изумлять позиция нынешней российской интеллигенции, панически напуганной последствиями чрезвычайного положения, введенного президентом после октябрьских событий, особенно, продержавшейся пару дней предварительной цензурой. Дескать, вороти что хошь, а демократию не трогай! Да демократия ж не цацка: сегодня забрал — завтра вернул!
Как же можно поддерживать «президентский переворот» и вместе с тем отрицать его естественные последствия? Как же можно уже совершив такой переворот, уйти от вынужденных репрессивных мер (произнесем и эти слова!): суда над мятежниками, упразднения советов всех уровней, запрет прокоммунистических и фашистских организаций?
Я лично чрезвычайно далек от того, чтобы радоваться всем этим тяжелейшим последствиям происшедших событий, я только хочу указать на их логическую неизбежность. Назвался груздем, понимаешь…
Вот если президент не доведет начатое им дело до конца, как это уже случалось дважды — после августовского путча 91-го и апрельского референдума нынешнего года — вот тогда место на «свалке истории» (как говаривают досужие публицисты) для него забронировано определенно. На сей раз все его дальнейшие решения и поступки оплачены кровью многих людей; это такой зловещий кредит, проценты по которому президенту придется выплатить сполна, и отвертеться разговорами о происках оппозиции больше не удастся.
Позволю себе еще раз подчеркнуть: среди нескольких возможных вариантов развития событий, которые представила России эта кровавая осень — демократия не значится. Выбор был следующий. Вариант первый: пучина охлократии и анархии с непредсказуемыми последствиями вплоть до тотальной гражданской войны. Вариант второй: жесткая диктатура в исполнении команды Хасбулатова-Руцкого. (Нет никаких сомнений, что в случае реализации этого сценария, «команда», придя к власти, немедленно поменяла бы «капитанов» на людей типа Стерлигова, Анпилова и Баркашова. Кому там нужны чеченец и полуеврей?) Вариант третий, мягкая диктатура в исполнении команды Ельцина.
Выбор был именно таков... И это уж россиянам решать, что им больше по сердцу.
Моих читателей в основном интересуют в этой связи лишь два вопроса: как происшедшие события отзовутся на судьбе евреев, проживающих сегодня в российской диаспоре, и как они повлияют на геополитическое положение Государства Израиль?
Ответы очевидны. Первый. Если бы события развивались по первым двум, названным выше, сценариям, то восстановление государственного антисемитизма в России стало бы лишь только делом времени: как политический хаос, так, в особенности, и коммуно-фашистская диктатура поставили бы под угрозу само существование российской еврейской диаспоры, вплоть до возможного ее физического уничтожения.
Второй. Посол России в Израиле Александр Бовин высказал чрезвычайно интересную мысль: через несколько лет Израиль, вероятно, станет главным стратегическим партнером России на Ближнем Востоке. Если основательно вдуматься в это высказывание посла, то окажется, что никакого парадокса здесь нет. В самом деле, когда Россия в ходе своего нового «ельцинского» пути развития вновь начнет обретать влияние в мире, то может оказаться, что ее прежние ближневосточные партнеры к тому времени окажутся «занятыми» единственной сверхдержавой, Соединенными Штатами. Ведь бедный на ресурсы Израиль сегодня все меньше и меньше будоражит воображения своего бывшего Большого Заокеанского Друга. Вот тогда-то и может возникнуть альянс богатейшей ресурсами России и владеющего высокими технологиями Израиля, для которого такой путь открывает огромные перспективы необъятного российского рынка. Россия тоже в накладе не останется: успехи Израиля в перерабатывающей, медицинской и военной отраслях общеизвестны.
Конечно, все это дело далекого будущего.
А пока Россия в муках делает свой нелегкий выбор... Октябрь еще не прожит, а нынешнее тысячелетие уже подходит к концу.
БРЕВНО ИЛЬИЧА
(октябрь 93-го)
Подробности штурма «Олимпийского» корпуса телецентра «Останкино» сообщил мне обозреватель Информационного телевизионного агентства (ИТА) СЕРГЕЙ АЛЕКСЕЕВ.
Алексеева телезрители знают давно: еще в семидесятые годы он был собственным корреспондентом радио и телевидения в странах Юго-Восточной Азии, а в последнее время — в Индии. В течение многих лет этот высокий светловолосый журналист вел репортажи из-за рубежа для программы «Время», а затем «Новостей» первого канала «Останкино». Теперь он ведущий информационно-аналитической программы «Воскресенье».
Сергей провел меня «по местам боев»: я видел разбитые стены и потолки коридоров, разрушенные коммуникации, почти полностью уничтоженный прямым попаданием из гранатомета сектор, где располагался кабинет главного редактора ИТА Юрия Точилина. Показал обрамленный черным трауром портрет своего товарища, видеоинженера Сережи Красильникова, погибшего при осаде телецентра.
Я видел растерянность на лице этого мужественного человека, очевидца вьетнамской войны, первого иностранного корреспондента, проникшего в расположение афганских моджахедов и снявшего там видеорепортаж. Он никак не ожидал увидеть такого в Москве...
В ходе разговора к нам присоединился и шеф-редактор «Новостей» АЛЕКСАНДР ВАТУТИН. Журналист уже имел опыт контактов с «оппозицией»: в ходе прошлогодних пикетов у здания телецентра он был избит хулиганами из «Трудовой России» Анпилова.
АЛЕКСЕЕВ. 3 октября в воскресенье мы закончили двухчасовой эфир, который идет по каналам связи «Орбита» для восточных регионов России и некоторых соседних государств. Я ушел в свой кабинет и начал готовить основной выпуск, который выходит в эфир в 22.00. Он был уже почти сверстан.
Вскоре я получал информацию, что в начале пятого была захвачена мэрия. А чуть позже агентство Интерфакс сообщило, что Руцкой отдал приказ двигаться на штурм «Останкино». Конечно, мы забеспокоились. Я-то еще работал в Индии, когда наши сотрудники уже постигали опыт прошлогодних пикетов. И хотя, по существу, тогда был вполне опереточный штурм, все же нашим досталось: кого-то побили, оторвали рукав, оплевали... Мы ожидали нечто подобное. Даже в этот момент никто не встревожился всерьез. Естественно, все рассчитывали на защиту властей — вот-вот, мол, должны подойти войска. Охрана телецентра была такой же, как обычно: довольно хилой, полтора десятка милиционеров...
Стало темнеть, а мы продолжали работать, надеясь на благополучный исход. Примерно часам к шести подъехали первые грузовики с людьми. Прибывшие были с красными знаменами, трофейными ОМОНовскими щитами, а кое-кто и с оружием.
Вскоре у главного входа основного корпуса остановились три БТРа. Появились люди в защитной форме. Все это я отчетливо видел в окно. До сих пор не могу понять, что это были за машины — макашовцев или спецназовцев, приехавших оборонять телецентр.
ВАТУТИН. Это не машины спецназа. БТРы были захвачены при штурме мэрии.
(Полагаю, что это были те самые бронемашины, которые имел ввиду один из лидеров «оппозиции», бывшие нардеп Илья Константинов, когда на кануне публично похвалялся
корреспондентам, что «защитники Белого дома располагают своей бронетехникой». — Л.Г.)
Люди в штатском висели на них гроздьями. Одновременно подъехали несколько автобусов и грузовиков. Я видел «баркашевцев» с оружием. С оружием были и боевики Приднестровья. До штурма оставалось полчаса. Никаких правительственных войск не было и в помине.
АЛЕКСЕЕВ. Вся эта публика сгрудилась у 17-го подъезда, так называемого, «дикторского». В это время подъехал на машине Баранников. (В.П.Баранников — министр внутренних дел РФ,1992-1993 — Л.Г.) Нам было хорошо слышно, как он причал в мегафон: «Мэрия взята!» А толпа в ответ: «Ура-а!» А потом еще: «Дивизия Дзержинского перешла на сторону президента Руцкого!» И снова: «Ура-а!»
Между прочим, около основного корпуса эти ребята кучковаливь исключительно по неведению — там нет никаких оперативных служб. Все информационное вещание находится здесь, в так называемом «олимпийском» корпусе.
Вот тут-то и появился Анпилов. Он-то все это хорошо знает — бывший журналист, одно время работал на телевидении. Типичный провокатор, этакий «гапончик». Иначе как объяснить, что главного зачинщика всех последних баталий до сих пор никто ни разу не арестовывал. Значит, нужен властям...
Кто-то из толпы крикнул, показывая на наш корпус: «Пошли туда! Все жиды и "проститутки" там!» И вдохновленная толпа со щитами и железными прутьями двинулась прямиком сюда. Остальное происходило перед нашими окнами.
Грузовик развернулся и задом протаранил стеклянный вход в здание.
Стало темно, но свет зажигать было опасно.
В эфире шел выпуск «Новостей», который начинается в 18.45.
Телетайпы работали. Телефоны не умолкали. Мы по-прежнему получали информацию и складывали десятичасовой выпуск. Мы все еще были уверены, что он состоится: кто-то же должен был разогнать беснующуюся толпу. Примерно в это время по каналам Интерфакса прошла информация, что Ельцин готов к переговорам о «нулевом варианте». (Вариант, при котором обе стороны возвращаются к положению на 21 сентября и назначают одновременные досрочные выборы парламента и президента — Л.Г.). Дело запахло капитуляцией президента.
Вскоре раздались первые выстрелы... Значит, спецназовцы (отряд специального назначения «Витязь» дивизии им. Дзержинского под командой подполковника С. Лысюка — Л.Г.) уже были в здании. Но мы-то о происходящем не имели никакого понятия, да хоть бы имели — семьдесят спецназовцев против многотысячной вооруженной толпы!
У нас было ощущение полной брошенности. Я помню, как на столе у главного редактора зазвонил телефон, и кто-то из больших военных чинов спросил довольно безмятежно — как, мол, у вас там дела? Не нужна ли вам помощь? Юрий Точилин ответил: «Да поздно уже, поздно, нас штурмуют...»
Тут начальство дало распоряжение об эвакуации. Мы, наконец, уразумели, что никакого выпуска не будет, дай Бог, живыми уйти! Стреляли вовсю...
Только спустившись вниз, мы поняли, что у главного входа идет бой. На втором этаже я увидел людей в спецназовской форме. Было абсолютно неясно, «свои» это или «чужие». Можно было запросто схлопотать пулю. Никто ничего не объяснял.
Оказалось, что из здания есть только один незаблокированный выход, да и тот заперт. Мы выбили дверь. Собрали наших дам, много женщин еще оставалось в технических службах. Выскочили во двор. И тут же на нас наставили автоматы. Мы говорим: «Не стреляйте ребята — свои!» Хотя опять-таки непонятно, кто «свои», а кто «чужие». Все перепуталось. Мы увидели, что это милиция, молодые ребята, они были абсолютно растеряны и тоже не знали, что им делать.
Мы «перебросили» через ограду наших дам, перелезли сами — увидели милицейский пост. Те говорят: «Давайте быстро, только мы ни за что не ручаемся...»
Никакой организованной эвакуации не было. Наша группа была едва ли не последней, покинувшей здание. Оставались только ребята в технических службах, чтобы обесточить линии. Было около девяти, а они уходили уже в десятом часу. Двое из них погибли, в том числе и мой товарищ, видеоинженер Сережа Красильников, ему часто приходилось монтировать мои программы.
Кругом шла стрельба. Мы кинулись в парк, по-видимому, это нас спасло.
...Чем больше я слышу многословных объяснений относительно того, почему же «Останкино» не было защищено, тем большее в меня закрадывается сомнений. Достаточно было трех-четырех БТРов, вставших перед основным корпусом, чтобы тем самым отсечь «макашовцев».
Чем больше я слышу рассуждений о том, что правительство боялось спровоцировать «ответные действия», тем меньше я верю в этот треп. Все «действия» давно были спровоцированы. Мэрия уже была взята. Прошло несколько часов после того, как Руцкой приказал штурмовать «Останкино». За это время можно было принять любые меры. Можно было просто перехватить в городе машины с боевиками, элементарно перегородив дорогу.
Я не могу отделаться от ощущения, что нас подставили сознательно. Нужен был лишний повод для того, чтобы ввести в город войска.
ВАТУТИН. Это как игра в покер - одна карта решает всю комбинацию...
Вокруг «Останкино» вообще сложилась какая-то кафкианская ситуация. Идет жестокий бой — с бронетехникой, гранатометами, автоматическим оружием, трассирующими очередями... А в трехстах метрах люди гуляют с собаками, дети играют, молодежь целуется... А к телецентру едут подкрепления — машины, автобусы, грузовики. И никакой милиции, никакого намека на оцепление. Мистика... И это уже после того как начался штурм: нигде никаких войсковых соединений, город отдан на растерзание боевикам...
АЛЕКСЕЕВ. Сегодня говорят о чем угодно, но только не об этом. Говорят, например, о героизме журналистов... Какой к черту героизм! Беззащитные и безоружные люди, неведающие, что происходит вокруг, и кто в кого стреляет... Говорят о своевременно принятых мерах... Блеф.
ВАТУТИН. Любая революция очень быстро обрастает мифами.
Залп «Авроры» — миф: в это время судно находилось на профилактическом ремонте...
Штурм Зимнего — миф: там не было никакой обороны...
Бревно Ильича — очередной миф: сотни людей рассказывали и описывали в мемуарах, как они тащили это бревно вместе с вождем...
Похоже, таким же мифом станет и «останкинская эпопея»... Очень похоже.
«ДЕМОКРАТИЯ — ДИТЯ СИОНИЗМА»
Еврей в России больше, чем еврей
(ноябрь, 93)
Приехав в Москву весной 93-го за несколько дней до апрельского референдума о доверии Президенту и Верховному Совету России я попал, что называется, с корабля на бал. Впрочем, референдум стал лишь «разминкой»; основные события разгорелись 1 мая на Ленинском проспекте.
В этот злосчастный день мне пришлось стать свидетелем на моей памяти невиданного выплеска на улицы и площади столицы безудержной и безумной стихии антисемитизма…
Читатель скажет: да что ж необычного-то, если в Российской империи (цитирую) «в течение одной недели, с 18 по 24 октября 1905 года черносотенными бандитами было произведено 624 погрома; убитых и раненых в этот период нужно было считать десятками тысяч». (Л. Коваль. «Книга Спасения», 1993).
Ну что тут скажешь… Названия этого «нового феномена» не существует, его не придумали. Речь не идет о традиционном доморощенном антисемитизме, хотя и он, безусловно, присутствовал...
Согласитесь: антисемитизм по определению направлен против евреев. А попробуйте представить себе антисемитов, выступающих против... людей никакого отношения к «иудейству» не имеющих!
Удивлены? И я был удивлен...
Но своими глазами видел, слышал собственными ушами, как озверевшая толпа, размахивая кулаками и «заточками» набрасывалась на ОМОН и орала во всю глотку: «жидовские морды!» А ведь среди омоновцев вряд ли было уж очень много евреев.
Среди демонстрантов красовался плакат: «Беня Эльцин, уезжай в свой Израиль!» Что общего у советского секретаря обкома с ближневосточным еврейским государством?
Лозунги и транспаранты «оппозиции» — настоящая поэма, куда там «Мертвым душам» и «Евгению Онегину»! Откуда взялись эти загадочные перлы народного воображения? Вот еще один заковыристый текст, поразивший меня во время первомайских беспорядков: «Сахаров создал бомбу "БОННЕР", которая взорвала Россию изнутри». Поняли, о чем речь?
Я пытался разобраться в истоках проблемы: антисемитизм, направленный против своих же единородцев, евреи, расширенные и размноженные до планетарных размеров… Загадка!
Сразу после событий первого мая я стал внимательно просматривать все газеты, бюллетени, листовки, где публиковались фамилии пострадавших демонстрантов. И представьте, нашел, то, что искал. Среди поступивших в Первую Градскую больницу значился некто Фельдман Михаил Наумович, 67 лет, ветеран войны, член Российской коммунистической партии. Вот что он сообщил журналистам: «Я жалею, что у меня не было красного флага, простить себе не могу, что не изготовил себе хоть какой-нибудь красный стяг. Две лужи моей крови остались на той мостовой — и она прорастет, эта кровь. И на следующий митинг я пойду обязательно. Я думаю, что против оружия должно быть оружие».
Я не вправе никого осуждать — пострадал пожилой человек, ветеран. Но ведь он несколько часов подряд шел в колонне среди антисемитских лозунгов и выкриков, среди портретов «вождя народов»! Не мог же он ничего не видеть и не слышать! О чем думал
он в эти минуты? Грезил с временах «борьбы с космополитами» и «дела врачей»? Непостижимо! Какими все же чудовищными щупальцами многие из нас прикованы к этой немыслимой и необъятной стране!
Во время майских пикетов «Трудовой России» в Останкино мне пришлось наблюдать трогательную, интимную связь коммунистов с фашистами. Собственно, к телецентру пикетчиков не допустил ОМОН, плотным строем окруживший все подступы к «рассаднику сионизма», поэтому, не рискуя повторить первомайский штурм, «анпиловцы» фактически пикетировали главный вход на ВДНХ.
Это стало «доброй традицией»: на всяком коммунистическом мероприятии где-то неподалеку вы легко обнаружите откровенных фашистов со своими лозунгами, штандартами, со скрытой (до поры!) символикой. На митингах и пикетах «наци» группируются поодаль: так и бузить легче, и девок тискать, и портвейну опрокинуть. Зато во время штурмов и прорывов они всегда «впереди, на лихом коне», с кольями, заточками, арматурой, и, наконец, как это было в октябре, с автоматами и гранатометами.
Оно и понятно. Кто такие коммунисты сегодня? В основном пенсионеры, люди преклонного возраста. А фашисты — это юная поросль страны Советов, ребята крепкие, безмозглые и крутые. На митингах они порой, как по команде, вдруг срываются с места и, позируя перед камерами, вздымают руки в известном приветствии и скандируют свои речевки:
Клинтон – параша, Аляска будет наша!
или
Ельцин иуда — битая посуда!
Ну и конечно, непременное — про жидомасонов, Израиль, сионизм.
Как, каким образом, фашисты, громко и недвусмысленно проповедующие национальное превосходство и национальную нетерпимость, оказались в одной стае с коммунистами, с давних пор почитавшими себя интернационалистами-ленинцами? Это загадка только на первый взгляд: ныне в большевистской пропаганде «борьба с сионизмом» значится среди первоочередных задач. Вот и дорожка: между сионизмом и вообще еврейством ставится знак равенства. И, как говорится, вперед, заре на встречу! Дальше знак равенства проставляется между «сионизмом» и «демократией». «Броня крепка» и так далее по тексту!
Я собственными глазами видел огромный «заборный» лозунг «Демократия — дитя сионизма!», потрясающий... каким-то… ухарским политиканством.
В день празднования второй годовщины августовских событий 1991 года московские власти весьма рискованно разрешили проведение двух противоположных по духу манифестаций практически в одном и том же месте в одно и то же время: «оппозиции» — у Белого дома, «демократам» — у мэрии, находящихся в двухстах метрах друг от друга.
Придя пораньше, я оказался «на территории оппозиции», где красные и черно-желто-белые флаги перемежались с антиправительственными и антисионистскими лозунгами, а через репродукторы слышались, ставшие уже привычными, анпиловские, константиновские, стерлиговские и им подобные голоса.
Мне хорошо знакомо это чувство: едва заступив границы таких манифестаций, оказываешься в перевернутом мире, в Зазеркалье: агрессия, кажется, буквально висит в воздухе; злоба, фанатизм, какая-то ублюдочная расторопность, происходящие от чудовищной неустроенности этих по сути несчастных и оболваненных людей, охватывает разом, накрывает с головой и грозит потопить в своем отравленном чреве.
Но я давно привык к этому босховскому пиршеству посредственности. По обыкновению вглядываюсь в лица, изучаю лозунги, фотографирую — одним словом, работаю; я даже научился чувствовать при этом некий профессиональный кайф...
Вдруг ко мне подскакивает замороченная политизированная старушка, однако, еще бойкая, в нелепой шерстяной шапчонке и ветхом бесцветном пальтеце.
— Что вы здесь делаете? — азартно верещит, наступая, бабуля. — Вам здесь нечего делать! Ваш митинг «демократов» у мэрии! Почему вы пришли на чужой митинг?
Я онемел. Так вот, значит, оно как! Ведь по моему лицу никак нельзя определить, что я «демократ». (Да я и не демократ вовсе по нынешним российским меркам!) По моему лицу можно определить лишь то, что я еврей. Значит, разглядев во мне эту мою неудобную родовую черту, старушка сходу послала меня к демократам. Вот вам этот знак равенства в ее сознании: еврей — сионист — демократ!
Таким образом, берусь утверждать, что в сегодняшней России понятие «еврейство» начисто выпало из национально-религиозной сферы и уверенно утвердилось в сфере социальной, «Еврей» — это сегодня чуть ли не партийная принадлежность. Писатели
Евгений Евтушенко и Юрий Черниченко, бывший член политбюро и «архитектор перестройки» А.Н.Яковлев, московский мэр Юрий Лужков, в полном составе ОМОН и, наконец, главный бенефициар событий «Беня Эльцин» — все это «партия евреев». Бывший вице-президент Руцкой, писатели Проханов и Пулатов, бывший спикер Хасбулатов, корреспондент газеты «Завтра» Исраэль Шамир, неукротимый «Вольфович», писатель Анатолий Самуилович Салуцкий, наш пенсионер-большевик М.Н. Фельдман, бывший нардеп Союза, полковник Алкснис — все это патриоты, представители «русской национальной идеи», борцы с сионизмом и «так называемой демократией».
Весьма поучительную историю рассказал мне в нашей беседе писатель Анатолий Приставкин. Старший брат жены Анатолия Игнатьевича с некоторых пор числится одним из видных деятелей Фронта национального спасения, практически его идеологом. Мать «деятеля», теща Приставкина, целиком и полностью разделяет взгляды своего «патриота-сына» и, соответственно, порицает демократические убеждения своей блудной дочери. Она говорит: «Эти Приставкины — жидо-массоны!» «Вдумайтесь в это, — сказал писатель, — русская мать фактически называет свою дочь жидовкой! Это же какое-то безумие!»
В самом деле, мифологическое осознание действительности весьма близко к клиническому. Если вы внимательно исследуете идеи нынешних «патриотов», то непременно обнаружите в них осознание «иудейства» не только своим партийным антагонистом, но и неким фантасмагорическим вселенским антиподом. А как иначе объяснить, что 0,5 % населения России вот уже многие годы держит в своей власти всех жителей великой державы, а 0,3% населения планеты — весь белый свет, включая Антарктиду и Острова Зелено мыса? Как вы выберетесь из этого логического нонсенса, не запустив в силлогизм «бесовские происки антихриста»?
Дело даже не в сочной терминологии русских народных сказок. При описании черных деяний «еврейских убийц» последние вырастают на глазах изумленной публики прямо-таки до небес, превращаясь в вурдалаков, «буквально купающиеся в крови», «являясь подлинными исчадиями ада». Всю эту мифологическую чепуху вы легко можете прочитать в «оппозиционной» газетке «Черная сотня», выходящей в Москве малым тиражом и распространявшейся до октябрьских событий совершенно открыто около станции метро «Баррикадная».
Вот что написано в статье «Марк Дейч — внук убийцы», повествующей о «дедушкиных подвигах» известного журналиста радио «Свобода»: «В Одессе свирепствовали знаменитые палачи Дейч и Вихман, оба жиды с целым штатом прислужников, среди которых, кроме жидов, были китайцы и один негр, специальностью которого было вытягивать жилы у людей, глядя им в лицо и улыбаясь своими белыми зубами. Каждому жителю Одессы было известно изречение Дейча и Вихмана, что они не имеют аппетита к обеду, прежде чем не перестреляют сотню "гоев". По газетным сведениям ими расстреляно свыше 8000 человек, из коих 400 офицеров, но в действительности эту цифру нужно увеличить по меньшей мере в десять раз (т.е. 80 тысяч — почти четверть всей белой армии! - Л.Г.). За людьми началась буквально охота, пойманных не убивали на месте только для того, чтобы их сперва помучить. Приводимых прикрепляли железными цепями к толстым доскам и медленно продвигали ногами вперед в корабельную печь, где несчастные жарились заживо. Затем их извлекали оттуда, опускали на веревках в море и скова бросали в печь, вдыхая в себя запах горелого мяса…»
(«Черная сотня» №3. Отрывок из книги князя Н.Д.Жевахова «Еврейский террор в России»).
Как видите, картины нарисованные князем далеко превосходят сцены великого Данте и являются, несомненно, симптомами чисто клинической юдофобии, порожденной гипертрофированным воображением, столь свойственным как фашистской, так и коммунистической идеологии. (Как мне удалось выяснить, Марк Дейч родом из Санкт-Петербурга и никаких «дедушек» в Одессе не имел. — Л.Г.).
Вся эта, навеянная горячечным бредом, нелепая фантасмагория весьма характерна для идей национально-патриотической оппозиции постперестроечной эпохи. Нечего и говорить, что людей невежественных, психически неустойчивых, отравленных алкоголем и наркотиками такая «пропаганда» может подтолкнуть к самым отчаянным, диким и непредсказуемым деяниям, что, впрочем, уже случилось в период октябрьских событий.
Но я был бы нечестен, если бы не сказал здесь о противоположных тенденциях, пусть и эпизодических, однако, все же имеющих место у некоторых представителей патриотического движения. Я очень рад тому обстоятельству, что слово «патриот» даже в сегодняшней России неоднозначно слову «антисемит», и что среди оппозиционеров есть люди мыслящие, которые именно в Государстве Израиль видят сегодня положительный пример для возрождающейся России.
«Национальность — это духовное понятие. Это магнит, который создает поле, притягивающее к себе всех людей, которые вместе и составляют народ. Трагедия наша в том, что мы не чувствуем этого магнита, поэтому все вразброд... Выбита из-под ног базовая духовность, национальное самосознание, которое формируется еще в бессознательной возрасте. — Так пишет патриотически настроенный литератор Лев Алабин в статье «Россия - земля обетованная». («Литературные новости» № 26-27). И продолжает: «В 70-м году римские войска до основания разрушили Иерусалим. Место, где стоял Храм, было даже вспахало. Так закончило существование государство Израиль, Его возрождение произошло на наших глазах. Если мы хотим воскресить именно Россию, которую мы потеряли 76 лет назад, то нам надо последовать этому» примеру».
Конечно, взгляды Л. Алабина не столь уж характерны для деятелей «непримиримой оппозиции», у которых национальная ненависть к еврейству, как мы видели, все чаще переходит то в социальный, то в мифологический пласты. Слово «еврей» в их трактовке все реже означает национальную принадлежность и все больше ассоциируется с простым, как выстрел, понятием «враг». С такими «обнадеживающими» результатами значительная часть российского общества подошла к осеннему катаклизму 93-го.
«Что день грядущий нам готовит?» — некогда вопрошал поэт.
И вопрос этот останется риторическим, до тех пор, пока общество ясно не осознает свое недавнее прошлое, не осудит публично своего позорного преклонения перед его наиболее одиозными мифологическими химерами, не пройдет через мучительный акт очищения. Случится ли это?
Навряд ли... Никакого суда не было и в помине, все идет к амнистии….
И еще одна новость в начале ноября на Пушкинской площади и у музея Ленина возобновилась продажа профашистской литературы. Ровно через месяц. Скоро!
ВРЕМЯ СЕРЬЕЗНЫХ РАЗДУМИЙ
(декабрь 93-го)
Пройдет еще несколько дней, может быть, пара недель, и политический расклад во вновь избранной государственной Думе прояснится окончательно. В стране-то все прояснилось еще во время празднования маразматического «нового политического года» в ночь с 12 на 13 декабря, точнее, под утро, когда руководство ТВ отключило телекамеры, точь в точь как тем тревожным вечером 3 октября. Только теперь, в декабре, не нашлось ребят из CNN, чтобы продолжить трансляцию и воочию показать россиянам их самих.
Так бесславно провалилось несостоявшееся торжество победы демократии, завершавшее собой почти двухмесячное грандиозное представление — цветистое болтай-шоу с сольной партией опереточного злодея-«либдека» и обаятельными демократическими статистами из кордебалета; партер и галерку нервно заполняло все цивилизованное человечество, недоуменно скисавшее по мере развития событий.
Какую бы чушь сегодня не несли политологи, но после разгрома «октябрьского мятежа», после устранения хасбулатовского парламента, правительство Ельцина-Черномырдина-Гайдара оказалось в стране практически единственной реальной силой, владеющей всем арсеналом политических и экономических рычагов воздействия на российское общество. НИКТО не предполагал подобного разворота событий, а если кто и предполагал, загодя предусмотрительно помалкивал.
С этим общество подошло к началу, так называемых, телевизионных дебатов, свалившихся на россиян как снег на голову за две недели до выборов. Тут уж кое-кого из наиболее прозорливых наблюдателей охватил легкий озноб: объявленные дебаты все более смахивали на затянувшийся монолог солиста-злодея, изо дня в день позировавшего на ТВ, в то время как предполагаемые лидеры набрали в рот воды и, казалось, репетировали роли умолкших партизан на допросах у «соколов либерального режима».
Поверите ли, на встрече с московской интеллигенцией в Доме кино на Васильевской отчаянный демократ Григорий Явлинский совершенно серьезно высказался в том смысле, что чего, дескать, зря выступать-то, тратить по две тысячи долларов за минуту телеэфира; кто, мол, знает меня и любит, и так отдаст мне свой голос... Еще раз повторю: все это он говорил совершенно серьезно, не шутил, тем самым поверг таких же отчаянных демократов, собравшихся в зале, в недоуменный трепет — то ли благоговения, то ли ужаса. А в голове сама собой возникла мысль о дебильных заокеанских сенаторах и конгрессменах, глупо транжирящих миллионы на свои предвыборные кампании.
Не смутил г-на Явлинского и прямой вопрос о его национальной принадлежности, на который он отвечал так же беззастенчиво и прямо: мама, мол, наполовину украинка, наполовину еврейка, а отец (вы только не падайте в обморок)... беспризорник. И тут всем стало ясно: кроме откровенных евреев и «полуюристов» в Госдуме, похоже, осядет и новое «племя, младое, незнакомое». Факт, как говорилось в старом анекдоте, на лице: национальность российских политиков — явление не этнографическое, а социальное.
Но это к слову. Важно другое: милые, умные люди, талантливые ученые оказались дрянными, бездарными и неудачливыми политиками. Сиди они себе в уютных институтских кабинетах и создавай теории экономического возрождения, все бы ничего, сошло как-нибудь на ура, но к безжалостной политической мясорубке, далекой от праздных иллюзий и нравственных колебаний, они оказались непригодными.
Век живи — век учись. Благо, что в учителях недостатка нет.
Возьмите того же тов. Зюганова. Хороший человек старой закваски, заседает он в Белом доме до упора вместе с Хасбулатовым, Руцким, Баркашовым и в ус себе не дует... до упора, но не до окончательного... Когда вокруг отчетливо запахло жареным, тов. Зюганов неожиданно покидает цитадель парламентской демократии и возникает на телеэкране с призывом к консолидации и примирению. Классовое чутье подсказало: на площади Свободы выпал дохлый номер, шутки кончились, пора трудоустраиваться и готовиться к предстоящим выборам. Логично? Логично. А как иначе вы выведете оплеванную, полу-разгромленную, полузапрещенную организацию на одно из самых влиятельных мест в парламенте!
Российский демократический официоз предложил нам несколько версий своего очередного провала.
Версия очень оптимистическая: демократия, мол, в итоге все равно восторжествовала, потому, де, что народ несмотря ни на что проголосовал-таки за «ельцинскую конституцию»! Вот те раз... Мы не будем сейчас выяснять, какой процент избирателей за нее проголосовал, — это неинтересно, это уже и без нас сделала «оппозиция». Но и без «процента» ясно, что версия о «торжестве и победе демократии» — сущий блеф. Ведь за «основной закон» призывал голосовать не только Гайдар (и Явлинский, и Шахрай, и Зюгансв, и Вольский на этот счет высказывались крайне неопределенно), но и Жириновский. Правда, по разным причинам, но это уже другой вопрос. Здравый смысл подсказывает, что если сложить голоса всех «Тимуровичей» и «Вольфовичей» — то это и будет большинство! Только какое «большинство»? В чем «большинство»? Кому нужно такое «большинство»?..
Версия не очень оптимистическая: народ, мол, проголосовал отнюдь не ЗА идеологию фашизма, а ПРОТИВ непопулярной политики власть предержащих, потому что люди разочарованы реформами, от которых они ничего не выиграли, и не ждут от реформаторов ничего хорошего в будущем.
Все это так. Но после этой глубокомысленной сентенции следует многозначительная пауза, а затем через противительный союз «но» идет весьма недлинная череда достижений «правительства реформ»: НО дефицит ликвидирован, НО инфляция снизилась, НО спад производства замедлился...
Тут остается только руками развести, поразившись колоссальной глубине этой пошлости, а также пожалеть, что избирательные бюллетени заполняли не только досужие вице-премьеры и политические аналитики, а еще кое-кто, кто по недоразумению почему-то все еще составляют большинство.
Вообразите же себе этого кого-то, кто нелегким трудом, ныне объявленным непроизводительным, всю жизнь откладывал сбережения «на черный день» — покупку новой машины, ремонт квартиры, похороны, зимнее пальто — и вдруг, когда этот «черный день» явился, оставшегося «на бобах», «при своем интересе», без всякой возможности в ближайшее время поправить незавидное положение, потому что плоды его многолетнего труда пошли собаке под хвост! Говорите ему о реформах и дефиците, об инфляции и курсе доллара, замедлении спада и увеличении роста — все равно он будет чувствовать себя ограбленным! Да нет же у него никаких долларов и плевать ему на «замедление темпов падения»!
А еще я посоветовал бы чаще крутить по телеку рекламу летнего отдыха на Майорке и Багамских островах, шведской водки «Абсолют» и датских деликатесов — глядишь, и бросит обыватель свои шесть соток под Павловым Посадом, отринет недоевший портвейн с колбасой закусочной и ринется сломя голову щупать прекрасных креолок, отплясывающих на телеэкране.
Потом я советую подпустить, желательно по первому каналу ТВ, передачу о том, как вы сидите за столом, уставленным икрой, осетриной и маринованными миногами, дуете шампанское и несете околесину о творческой свободе, о проблемах кинематографа и театра, о рыночной экономике, цивилизованном бизнесе и вашем впечатлении о круизе на ту же самую Майорку. Больше ведь говорить просто не о чем...
Так говорите, выпивайте, закусывайте! Но зачем же обязательно делать это публично, на людях! Это уже какая-то патология, эксгибиционизм какой-то!
Но и это не все: вы еще должны в своем ребяческом ослеплении нуворишей, обязательно считать себя пупом и солью земли, безответственно полагать, что народ с вами, любит вас, верит вам (ну, кроме немногих люмпенов), что вам и делать-то ничего не надо, такие вы симпатичные и умные ребята. И правду-матку в глаза режете о «некоторых еще имеющих место временных трудностях», нечета глупому болтуну и чудовищному вралю Вольфовичу...
Ну вот и все… Теперь вы получите то, что заслужили, но совсем не то, на что рассчитывали: не зря ведь «серьезные либеральные аналитики», вроде Станкевича вместе с не менее серьезными аналитиками-гебистами после выборов посыпались со своих мест, как перезрелые груши.
Ну вот и все... Народ устал, как в свое время караул матроса Железняка. Тогда, как известно, слово взял товарищ Маузер. Теперь, похоже, господин (герр? пан? адон? — право, не знаю) Жириновский. Так, что ли?
Было бы очень интересно знать, что думает сегодня читательница, приславшая в газету «Москва – Иерусалим» свое письмо, озаглавленное «Пока не поздно» (№ 15-16,1993) с призывом к созданию «еврейского национального союза (объединения, блока) на выборах в Государственную думу — эту или следующую». Тем более, что далее автор письма задается вопросом: «Кто может войти в еврейский национальный союз?» И сама отвечает: «Прежде всего, члены культурных-просветительных, сионистских и религиозных организации».
Хочу ее обрадовать: один из таких «членов» уже вошел в Государственную думу.
Как свидетельствует пресса, в 1988 году на организационном собрании еврейского общества «Шолом» выступил тов. Жириновский Владимир Вольфович и в результате голосования стал членом Совета общества. Видите: не просто «член», а даже «член Совета»!
Если же говорить по существу, то мне абсолютно непонятно, какие такие экономические политические интересы существуют у евреев России вне общеэкономического развития государства. За что бороться-то? За более полный и всесторонний выезд в Германию и Канаду? Все здравомыслящие люди и так в ужасе от разделения демократов на нелепые фракции в зависимости от той или иной экономической школы, а то еще — и по половому признаку, а наша читательница предлагает еще разделиться и по признаку национальному. Да чего же такое, скажите на милость, сокрыто от русского Сергея Ковалева или еврейки Аллы Гербер, что могут уразуметь единственно эти пресловутые «члены»?
Но вот для чего сегодня в России действуют сионистские, культурные и религиозные организации — это мне понятно вполне. Первые — призваны повернуть замороченных коммунистическими сказками и напрочь «денационализированных» людей в сторону их исторической родины, в сторону государства Израиль, а вторые и третьи должны подготовить народ к переходу к возможной «репатриации», к фактически уже состоявшемуся исходу.
Не выманивать матерей-одиночек и людей преклонного возраста глупыми агитками в духе Сохнута, — а именно готовить, не заталкивать в самолет, а объяснять все психологические и материальные трудности переезда.
Я отлично понимаю, что многие евреи доживут свои годы в России, но будущее еврейства все-таки в Израиле. Народ сам сделал свой окончательный выбор года три назад, и от «Выбора России» или какой-либо другой думской фракции это уже не зависит. За исключением разве что г-на Жириновского и его соколов, но и эти ничего уже не смогут остановить, они смогут только ускорить...
Хотя, может быть, и зря торопит коней уважаемый журналист Андрей Чернов: «...Террор уже начался. И граждане могут паковать чемоданы, осаждая консульства и посольства еще не оккупированной "нашизмом" Европы» (МК 28.12.93).
Есть ли еще время для серьезных раздумий? Не знаю...
В конце концов, как сказал поэт, «каждый выбирает для себя...» Но от выбора этого, учит история, зависит не только наша собственная жизнь.