КОЛЛЕКЦИЯ

Чудновский Абрам Филиппович (1910-1985)

 

 

Чудновские Абрам Филиппович и Евгения Борисовна (1938)

 

1

В девяностых годах прошлого века мы с женой регулярно приезжали на летний отдых в Комарово. Останавливались в Доме творчества писателей —

 в ту пору у меня еще оставались какие-то льготы по линии Литфонда, потом утраченные вместе с Литфондом. Да и природа тамошняя завораживала. И люди вокруг были питерские, неожиданные, очень интересные, особенно для меня, в ту пору числившегося в «молодых писателях». Там мы познакомились с Ильей Петровичем Штемлером, «русским Хейли», одним самых тиражных советских писателей, с замечательным актером и исследователем-пушкинистом Владимиром Рецептером, с героической Марией Григорьевной Рольникайте, в детстве познавшей ужас нацистских гетто и концлагерей… Москвичей было мало: помнится, однажды здесь отдыхал главный редактор журнала «Знамя» Сергей Иванович Чупринин.

Гуляя по Комарово я часто вспоминал о днях своего далекого детства, проведенных в этом удивительном месте на даче профессора Абрама Филипповича Чудновского, моего «двоюродного дедушки» дяди Абрама, знаменитого ученого агрофизика и выдающегося коллекционера живописи. Я много раз пытался «по памяти» отыскать его дачу, даже захаживал в академгородок, жадно оглядывался по сторонам и припоминал… Но ничего узнать не мог.

И снова шли годы — вот и 2018-й … На этот раз я решил не отступать и найти ответ на мучивший меня вопрос. Узнал, что Абрам Филиппович похоронен на небольшом Репинском кладбище. Выяснил, что надгробный памятник по заказу семьи соорудил его друг, выдающийся скульптор Константин Симун, автор знаменитого «Разомкнутого кольца», грандиозного монумента, установленного на бергу Ладожского озера в честь прорыва блокады. О мастере и его работе я написал статью для одного из журналов. В Москве нашел его телефон и позвонил знаменитому скульптору, который в это время жил в Бостоне. От него узнал, некоторые прежде неизвестные мне факты биографии профессора Чудновского.

Тем летом в Комарово, мы навестили могилу Абрама Филипповича и его супруги Евгении Борисовны (тети Жени). Но все же хотелось увидеть дом, в котором мы с мамой побывали много лет назад. Вспомнить давнее прошлое…  

Однажды зайдя в музей Комарово, я разговорился с экскурсоводом и неожиданно узнал, что свои тщетные поиски дачи вел «не с той стороны поселка». Я вспомнил две-три фамилии знаменитых на всю страну людей, бывших в прежние годы соседями профессора Чудновского — артиста Константина Скоробогатова, режиссера Козинцева, академика Тамма… Экскурсовод легко подсказала мне, где жили эти знаменитые люди; оказалось, что «искать дядю» надо «не в сторону Зеленогорска», как я почему-то думал, а наоборот «в сторону Репино», почти на окраине Комарова…

Пройдя вместе с женой по указанному направлению, дом Чудновского я увидел сразу. Внешне, если смотреть с улицы, он почти не изменился: обычный небольшой деревянный дачный домик со штакетным забором, не чета гигантским постройкам нынешних состоятельных граждан. Мы заметили на участке какое-то движение, и я обратился к молодой женщине: мол, дом этот некогда принадлежал семье профессора Чудновского, а я родственник Абрама Филипповича, живу в Москве, давно не общались — не известно ли ей что-либо об этой семье? Она ответили, что, да, дом и в самом деле принадлежит Чудновским, хотя самого Абрама Филипповича давно нет в живых, но живы наследники, а моя собеседница снимает дачу у его сына Феликса Абрамовича и его супруги Галины Павловны, невестки профессора. Феликса я хорошо помню, правда, встречались мы с ним в последний раз, вероятно, не менее чем полвека назад: помнит ли он меня?.. Впрочем, почему-то я был уверен: помнит. Женщина набрала какой-то номер телефона и рассказала о «визитерах» из Москвы, остановившихся возле дачи в Комарово. Галина Павловна сразу поняла, о ком идет речь. Мне передали трубку, она сообщила, что Феликс (я с детства называл его по имени, хоть он и числился моим дядей) болен, лежит в постели, но говорить со мной будет, хоть и не долго. Мы поприветствовали друг друга, как старые знакомые; обменялись «семейными новостями» многолетней давности, впрочем, совсем не веселыми, вспомнили кое-что из давних лет комаровской жизни и договорились по мере сил как-то поддерживать отношения…

В последующие годы мне так больше ни разу не удалось связаться с Феликсом, вскоре он ушел из жизни.

 

2

 

Абрам Филиппович Чудновский родился в 1910 году на Украине в Елисаветграде (потом Кировоград, теперь Крапивницкий), с детства работал столяром и лесопильщиком. Окончив трудовую школу, поступил на физический факультет Физико-химико-математического института (в составе Одесского университета). С 1933 года научный сотрудник Физико-технического института и ассистент, потом и доцент физико-механического факультета Ленинградского Политехнического института. С 1937 года до последних дней жизни трудился в Агрофизическом институте ВАСХНИЛ (НИИ Россельхозакадемии). Во время Великой Отечественной войны работал в Свердловске в Главной геофизической обсерватории в подразделении, обслуживавшим метеоинформацией Красную армию. В 1946 году он защитил диссертацию на ученую степень доктора физико-математических наук. Помню дошедшие до меня еще в детстве сведения: Абрам Филиппович, как и мой дедушка Зиновий Филипович принадлежали к большой многодетной семье — Зиновий почти на двадцать лет старше Абрама. Однако прошедшая война никого не пожалела — все родственники, жившие на Украине, были уничтожены в Холокосте, остались два брата, старший и самый младший, один жил в Москве, другой в Ленинграде. В Ленинграде жила и их сестра Ревека, у нее был сын Феликс Кайданов — я его помню, но с Ревекой, кажется, никогда не встречался   

Семья Чудновских жила в хорошо известном ленинградцам Доме специалистов по адресу Лесной проспект, д.61, в котором в разное время действительно проживали не слабые специалисты: писатель А. И. Куприн, физик И.В. Курчатов, режиссер М.И. Ромм, скульптор Н.В. Томский, языковед, академик Л.В. Щерба и другие советские граждане того же масштаба. До 1970 года в доме жил и выдающийся художник Натан Альтман, которого можно считать одним из первых наставников Чудновского. Абрам Филиппович начал собирать произведения искусства в середине пятидесятых годов. От Альтмана он узнал многое и приобрел важные знакомства в среде художников первых советских десятилетий.

Так с Павлом Кузнецовым Чудновский впервые встретился на выставке его работ и вскоре купил около десяти картин, в том числе знаменитые киргизские виды и жанровые сцены. Некоторые специалисты считают, что именно эти произведения известного мастера стали основой коллекции профессора.

Собрание Чудновского до сих пор считается одним из лучших в России. Знаменитый Георгий Костаки называл Чудновского «коллекционером номер два», первый номер оставляя, конечно, себе, впрочем, не без основания — его многоплановое собрание и сегодня поражает воображение. Но и в квартире Чудновских на стенах не было свободного места — все пространство занимали картины, по воспоминаниям коллекционеров, более двухсот работ. Говорят, что в комнатах даже подпиливали ножки кроватей, чтобы увеличить площадь стен. Среди картин были и шедевры: «Повар» Роберта Фалька, «Прудик» Зинаиды Серебряковой, эскиз картины «Торжественное молебствие во славу победы русского воинства» Аристарха Лентулова и так далее. Считается, что в 1927 году оригинал этой работы Лентулов изрезал и выбросил. Эксперты говорили, что в коллекции Чудновского не было «слабых» картин. Историк искусства Ефим Водонос писал: «Собрание А.Ф. Чудновского называли третьим в городе… после Эрмитажа и Русского музея. Если это и преувеличение, то не столь уж большое. Оно привлекало не столько размахом, сколько отобранностью работ».

 

***

О Чудновском-преподавателе в Ленинграде ходили легенды. «Абрам Филиппович читал нам лекции по общей физике, — вспоминает бывший студент Политеха Владимир Горницкий. — Он был самым интересным и необычным — причем в самых разных отношениях — из наших преподавателей. Начать с того, что он был прекрасным лектором. Общую физику мало кто, по-моему, назовет увлекательным предметом, а у него на лекциях всегда было интересно. Не из-за физики, из-за личности лектора. Чудновский в ходе лекции демонстрировал ход мысли, и это было увлекательно. Сам он, как мне представляется, несколько кокетничая, говорил, что хорошую лекцию можно прочитать, только не готовясь к ней, экспромтом. Хотя какой экспромт у преподавателя, который читает курс уже много лет. Так что это, видимо, отчасти была игра, когда Чудновский вдруг сбивался, начинал вслух искать ошибку в рассуждениях, и, наконец, находил верный путь. Хотя, с другой стороны, при выводе некоторых сложных формул он ошибался иногда вполне искренне, «пятился назад» до места, где сделал ошибку, находил ее и начинал вывод с этого места заново. Очень все это было интересно и необычно.

Мне он казался старым, хотя и вполне бодрым. Только теперь, заглянув в интернет, я с удивлением узнал, что в ту пору ему было всего пятьдесят три. Конечно, в 18 лет свои представления о старости, но все-таки не до такой степени. Внешность его вполне соответствовала стереотипу профессорской внешности. Тому, старому стереотипу, который перестал быть актуальным с уходом этого поколения и сохранился только в старых советских комедиях. А в мое студенческое время такие оставались еще и в реальной жизни».

 

3

 

Коллекционер Чудновский обладал отменным природным вкусом, а чутье «выработал» в процессе собирательства.

Абрам Филиппович рассказывал, что первую работу он купил на следующий день после смерти Сталина, и это была картина Роберта Фалька… Работы этого художника занимали особое место в собрании Чудновского. Встреча с Фальком состоялась позже, в дальнейшем она переросла в дружбу с его вдовой Ангелиной Васильевной Щекин-Кротовой, у нее он приобрел ранние, «бубновалетские», и более поздние «парижские» работы. Тесные контакты установились у коллекционера с вдовами К. Петрова-Водкина и А. Тышлера, многими наследниками художников в Ленинграде и Москве.

Бывалые коллекционеры до сих пор вспоминают его слова: «Не забывайте, что у меня есть месячная зарплата. И на суммы больше зарплаты я не могу ни покупать, ни продавать». При этом практически все его доходы шли только на картины, из профессорских «привилегий» — никаких «излишеств», лишь небольшая дача в Комарово. При этом, по некоторым данным, сегодня коллекцию Чудновского стоила бы огромных денег: не менее полмиллиарда долларов. Там было пятнадцать работ Фалька, двадцать вещей Павла Кузнецова, десять — Петрова-Водкина, три Малевича, три Шагала…

Фантастическое собрание!

После смерти мужа, вдова Абрама Филипповича, Евгения Борисовна с удовольствием и знанием дела предоставляла работы на многочисленные выставки в России и за рубежом, стала членом Клуба коллекционеров Советского фонда культуры, с выставками не раз ездила зарубеж. После ее смерти коллекция перешла к сыну Феликсу Абрамовичу Чудновскому (1938-2021), известному учёному, доктору физико-математических наук, специалисту в области физики твёрдого тела. После окончания Политехнического института он много лет работал в Физико-техническом институте им. А.Ф. Иоффе и лабораториях университетов США. Долгие годы Феликс Абрамович был «другом» галереи KGallery в Санкт-Петербурге и постоянным участником многих ее выставок. Некоторые произведения из коллекции его отца теперь хранятся в фондах галереи. 

Конечно, собрание картин Чудновского как единое целое по разным причинам давно прекратило свое существование. Однако же о коллекционерах прежних лет недавно вспомнили и даже посвятили им экспозицию «Охотники за искусством» (2021) в московском Музее русского импрессионизма, которую кураторы позиционировали как «выставку-исследование феномена коллекционирования в СССР»

Среди представленных работ были выдающиеся вещи из прежнего собрания Чудновского, ныне хранящиеся у коллекционеров и в фондах KGallery: А.Богомазов «Пейзаж с деревьями» (1910) и «Кони» (1920), П.Кузнецов «У водоема. Бухара» (1913), Р.Фальк «Повар» (1932), М.Сарьян «Зангу и Арарат» (1914), М. Добужинский «Петербург. Крыши в снегу» (1916) и другие.      

 

4

 

Но вот интересный вопрос: как формировались коллекции в те давние времена, когда во многих семьях даже покупка цветного телевизора считалась серьезным событием?

«После окончания техникума, — рассказывает известный коллекционер Валерий Дудаков, — я работал художником-графиком в разных издательствах и одновременно учился в МГУ. Стали появляться хорошие деньги. И состоялось знакомство с так называемыми «нонконформистами»: Володей Немухиным, Славой Калининым, Колей Вечтомовым (я обращался к ним по именам, хотя они были намного старше меня). Затем — с Краснопевцевым, Вейсбергом, Штейнбергом, Кабаковым, Оскаром Рабиным.

Эти художники давали работы «на повисение» — в 1969 году у меня появилась большая однокомнатная квартира, которую мне оставил отец. Художники говорили: «У тебя пустые стены, а у нас все забито. Повесь, к тебе люди ходят, искусствоведы, может, это их заинтересует». Вещи мне не принадлежали, но были как бы в моем распоряжении.

Поскольку деньги у меня были, то, естественно, потянулась цепочка тех художников, работы которых появлялись в комиссионных магазинах. Это был один из источников поступления произведений в коллекцию — работы членов «Союза русских художников», «Мира искусства». В 1970-е годы цены были невысокие, скажем, средняя работа Туржанского, Жуковского, Виноградова стоила в пределах трехсот рублей. Коровин стоил тысячи две, я не говорю об Айвазовском и Репине — они были гораздо дороже».

В Советском Союзе так называемый модернизм считался рассадником «формализма и упадничества». В государственных музеях эти картины не выставлялись, увидеть их можно было только на «квартирниках» у художников или коллекционеров. Продажи и покупки произведений искусства в частном порядке были запрещены, за это можно было «попасть под статью» и «схлопотать» изрядный срок. Если коллекционер хотел действовать «в рамках закона», он приходил в комиссионный магазин. В дни приема «товара», а об этом «свои люди» оповещались заранее, в комиссионки приглашали работников музеев, и они отбирали заинтересовавшие их работы для музейных фондов, а остальные оставляли в магазинах. Что касается так называемого авангарда, то его вообще чаще всего даже не принимали на комиссию, хотя среди хлама в подсобках комиссионок часто оказывались хорошие вещи.

Мой отец Ефим Аркадиевич Гомберг часто заходил в комиссионный магазин на Преображенском рынке, где был антикварный отдел, и куда поступал так называемый конфискат — конфискованный товар осужденных «валютчиков» и «спекулянтов». Там «по случаю» он приобрел автопортрет Анатолия Зверева 50-х годов и «портрет девочки» Александра Моравова, «передвижника» и академика художеств. Отец рассказал мне и о такой ситуации… Зашел он как-то в антикварный отдел магазина на «Преображенке», где только что началась оценка новых поступлений, выбрал, как он посчитал, неплохой пейзаж, сказал товароведу, что после оценки хотел бы его приобрести. Зашел вечером. Спрашивает: «Ну что, оценили?» «Оценили, — отвечают — в сто тысяч (огромные, немыслимые деньги по тем временам!). Это Ван-Дейк. Уже забрали в музей.» Всякое случалось в те годы…   

 

5

 

В августе 1978 года было организовано ограбление квартиры А.Ф. Чудновского; из двадцати трех украденных работ было возвращено лишь одиннадцать. Шли слухи, что в похищении были замешаны высшие чины известных «спецслужб». 

Вот как это было…

«Встретил профессора Чудновского из Политехнического института, — писал Даниил Гранин, сосед по Комарову. — Его ограбили. Украли более двадцати картин из его коллекции. Я видел эту коллекцию. Вся жизнь ушла на это собирательство, он собирал русскую живопись XX века. Милиция не смогла найти воров. Пошел к министру Щёлокову. Тот выделил бригаду. Они быстро нашли в Баку грабителя. Изъяли у него 11 картин, а арестовать не сумели, не вышло, заставили отпустить. И куда только Чудновский не обращался — ничего, никаких результатов. Снова к Щёлокову не попасть, а другие почему-то не хотят, отмалчиваются. При чем тут картины? А при том, что он хочет государству отдать, но никого это не интересует. Чудновский сказал мне: “Бросил я собирать, отбили охоту, зачем, весь интерес пропал”».

Не следует забывать, что Чудновские хоть жили в престижном Доме специалистов, а все же у них была обыкновенная городская квартира с самой примитивной охраной. К тому же ограбление было организовано со знанием дела. Когда Феликс вышел из квартиры, его перехватили четверо грабителей, втолкнули обратно, связали и вынесли более двух десятков картин. Среди них была и знаменитая «Лакей с самоваром» Казимира Малевича, работа 1913 года, хорошо маркирующая начало творческих экспериментов художника в период перехода к супрематизму. Потом, как мы уже знаем, благодаря вмешательству высших лиц государства, часть картин вернули, но среди них не было «Лакея с самоваром».  

Много позже, в середине 1990-х годов Феликс Чудновский, работавший в то время в физической лаборатории недалеко от Нью-Йорка, разыскал известного специалиста в области музейного проектирования, искусствоведа Николаса Ильина. Они встретись. Феликс рассказал ему историю ограбления и попросил этого влиятельного специалиста помочь найти украденную картину Малевича. Ильин провел свое расследование и нашел нового владельца картины в Цюрихе, в Швейцарии. Им оказался некто Вернер Мерцбахер, торговец мехом и коллекционер.

В то время Ильин работал в Фонде Гуггенхайма, он написал Мерцбахеру письмо на служебном бланке, которое отправил по факсу. Речь шла о том, что картина Малевича минимум дважды упомянута в печати как украденная, и что адресат как покупатель пренебрег минимальной осмотрительностью при покупке картины у неназванного женевского галериста за один миллион долларов. Даже в те давние времена такая картина стоила намного дороже. Было известно, что она долго хранилась в банковском сейфе, затем перешла из рук в руки без контракта или хотя бы чека.

На послание Ильина пришел возмущенный ответ от адвокатов его адресата. В нем говорилось, что владелец протестует и спрашивает, «как смеет Николас Ильин необоснованно очернять репутацию его знаменитой коллекции произведений искусства». Ильину стало ясно, что мирным путем договориться не удастся. Тогда вместе с Феликсом Чудновским они официально заявили картину в розыск, и она много лет простояла в качестве похищенной в лондонском Art Loss Register, крупнейшей базе информации об украденных шедеврах живописи и антиквариата. Это означало, что Мерцбахер может владеть ею, но не может выставлять полотно на выставках, так как риск ее конфискации по закону был слишком велик.

В результате последовавшей затяжной тяжбы было достигнуто юридическое соглашение непосредственно с Мерцбахером о том, что, как только картина Малевича будет продана, доход от продажи будет поделен совместно — пятьдесят на пятьдесят — между Чудновским и ее нынешним владельцем. Поскольку сегодня она стоит порядка двадцати миллионов долларов, речь идет о вполне приличных долях… Писали, что картину так и не удалось продать: Мерцбахер, мол, маневрирует, постоянно меняя стоимость картины…  После ухода Феликса Чудновского из жизни информация о пропавшем шедевре обрывается.

 

6

 

Бывая по делам в Москве, дядя Абрам обычно заходил к моему дедушке, своему старшему брату Зиновию Филипповичу Чудновскому. Вместе с бабушкой Чудновский-старший жил сначала на Троицкой улице, а потом на улице Дурова — и там, и там они занимали одну комнату в больших коммунальных квартирах, как тогда водилось, без телефона и горячей воды. Обычно при встречах они вместе пили чай, о чем-то всегда долго говорили вдвоем с дедом… Эти визиты я помню с самого раннего детства. Однажды дядя Абрам подарил дедушке книгу, которую тот берег как великую ценность. Прошло столько лет, и дядя Абрам, и дедушка с бабушкой давно ушли из жизни, а вот книга эта до сих пор хранится у нас дома: «Заморозки», «под редакцией академика А.Ф. Иоффе», (Гидрометеоиздат, Ленинград,1949) с дарственной надписью: «Дорогому брату. Автор». Формулы, графики, расчеты, выкладки…» Вобщем, не для «средних умов»!

В раннем детстве раза два или три я ночевал в ленинградской квартире Чудновских. Мне было лет двенадцать, наверное, когда мы с мамой приехали по их приглашению погостить месяц на даче в Комарово. В квартире на Лесном проспекте мы прожили несколько дней, и я постоянно слышал фамилии Коровин, Фальк, Кустодиев, Кончаловский, конечно, не соображая, что за удивительные люди были их носителями. Однако же понял, что всё, висящее на стенах, сплошь увешанных картинами, имеет к ним самое прямое отношение. Это было удивительно: до сих пор у знакомых взрослых я видел на стенах разве что вырезанные репродукции из журнала «Огонек» с бодрыми лицами «героев наших будней». Здесь было нечто иное… На даче в Комарово картин было не меньше, чем в городской квартире. Мне объяснили, что здесь висят работы молодых, малоизвестных художников, которые Абрам Филиппович покупает для того, чтобы помочь им выжить в не самое простое время нашей истории. Полагаю, детской прививки от коллекции дяди Абрама Чудновского хватило мне, чтобы стать «человеком впитывающим» — до сегодняшнего дня.

Однако же, понятно — «на даче ребенок должен дышать морским воздухом». Помню немногое из тех лет… Вот мы с мамой спускаемся с заросшей лесом высокой горы и гуляем у Финского залива, наблюдая, как солнце стремительно сваливается в темные воды морских глубин… Помню еще, как Феликс (я долго не мог понять — брат он мне или дядя) брал меня играть в футбол со взрослыми ребятами, а я финтил, как ненормальный, и меня в шутку прозвали «Пеле»… «Пеле, не держи мяч, играй в пас!», — кричали мне.       

А еще я помню, как в Комарово к Чудновским приехала вдова Роберта Фалька Ангелина Васильевна. Она привезла немалого размера чемодан с карандашными рисунками Роберта Рафаиловича, подписанные RF («Republique Francaise» чудилось мне, нерадивому ученику французской спецшколы). Они не были упакованы или сшиты, просто сложены в стопки… Бумажные листы с мастерскими росчерками карандаша: дерево за забором, лесок вдали, сад у дома… Гости Чудновских, коллекционеры, один за другим приходили смотреть на это чудо… Обсуждали. Кто-то покупал. А потом, Ангелина Васильевна постелила на стол женский головной платок и положила на него три рисунка, со значением промолвив: пусть это останется у Чудновских. Таков был подарок за гостеприимство. Дядя Абрам онемел. Тетя Женя принесла чашки, разлила чай, поставила печенье… Даже я, мелкий двоечник и озорник, почувствовал себя причастным к большому искусству.

А через несколько дней приехал мой папа, мы попрощались с Чудновскими и на старом «Москвиче» отправились в Палангу. Жизнь продолжалась…